Разнообразие облаков 2 класс гармония

План-конспект урока по окружающему миру (2 класс) по теме: Урок окружающего мира по теме: Разнообразие облаков»

Учёные часто делают свои открытия, наблюдая за тем, что происходит вокруг. Вы наблюдательны?

  1. Как происходит рождение облака?

— Облака образуются примерно так же, как закипание чайника. Посмотрим на обычное явление глазами учёных.

— Почему облачко нельзя назвать паром?

— Почему?

— Так и в природе. Только воду в чайнике нагревает огонь, а в природе – зто..?

— Солнце является главным создателем
облаков, оно нагревает и испаряет воду.

2. Из чего сделаны настоящие облака?

— Хотите заглянуть в дождевую тучку?

Для этого необходимо отправиться на самолёте в само облако. Тем более метеоролог в переводе с греческого «парящий в воздухе».

Физкультминутка для глаз.

Пристигните ремни. Закройте глаза. Наш самолёт плавно поднимается. Летит в облаках. Какая красота! Глазами вправо, влево….. Вниз, вверх…. Потоки воздуха в грозовой туче создают сильную тряску. Крутим глазами в одну сторону, в другую. Поднялись выше, летим над облаками. Фотографируем. Здесь воздух тих и прозрачен.

— Можно спокойно заглянуть в дождевую тучу.

— Из чего сделана дождевая туча? Почему плачет?

— А всегда ли идёт дождь?

— Поднимемся выше, где ещё холоднее и заглянем…… в снежное облако.

— Снежинки – прекраснейшее творение природы. Не бывает двух одинаковых. Ваши снимки готовы. Вы снимали их через микроскоп.

— Объясните, из чего они состоят. Один учёный – хорошо, а два лучше. Работаем в парах.

-Что общего у всех снежинок?

— В снежном облаке образуются не водяные капли, а кристаллы льда, которые соединяются в снежинки и падают на землю.

— А что ещё выпадает из облаков? Во дворе переполох, с неба сыплется горох….

— Рассмотрите град в разрезе. Вы смогли сфотографировать расколовшуюся градину, когда мы попали в грозовую тучу.

— На что похожа?

— Подумайте, почему?

— Сколько раз её кидало вверх и вниз?

Физкультминутка.

— Капли дождя (дети изобразили капельку дождя) ветер заносит на высоту (прыжок), там они замерзают, ветер их крутит, опять тянет их вниз, к ним присоединяются другие капли дождя, потоки воздуха поднимают их вверх, они также замерзают….Наконец зёрна града становятся такими тяжёлыми, что падают на землю. Самая большая градина весом 3,4 кг. Скорость 160 км/час. Прячьтесь в помещения[, подальше от стёкол.

Оцени работу в своего учёного совета по критериям.

Дождь, снег, град учёные называют одним словом – ОСАДКИ.

Заполните ЛИСТ УСПЕХА

Облака настолько разнообразны, что ни одна система классификации не способна их описать. Тем не менее английский учёный-любитель Люк Ховард в 1803 году предложил систему до сих пор считающуюся непревзойдённой. Он выделил 3 основных вида облаков. Послушайте сказку и назовите эти виды.

Давным – давно, много лет тому назад жило-было Царство облаков. И жили в нём 3 семейства: Кучевые, Перистые, Слоистые облака. И вот, однажды, никто не знает отчего, затеяли они спор.

— Мы красивее всех! — закричали Кучевые облака. Мы появляемся на высоте 2-6 км. Мы состоим из капелек воды и напоминаем большие горы.

Нет! — закричали Перистые облака. Это мы красивее всех. Это мы выше всех! Мы поднимаемся на 6-10 км. Сквозь нас видно небо и проходят лучи Солнца, а сами мы напоминаем кружево.

— Зато мы можем затянуть все небо, — возразили Слоистые облака.

— Через нас ничего не будет видно! Мы живем не выше 2 км.

Услышала спор Царица Атмосфера, рассердилась и приказала слугам Ветрам:

— Разнести Облака в разные стороны! Слоистые ближе к земле, кучевые повыше, перистые на самый верх!

Какие 3 вида облаков?

Чтобы подробнее изучить каждый вид облаков соберём учёный совет. Откуда будем брать информацию? (Учебник, дополнительная литература, интернет, знания, полученные ранее).

— Что узнали о перьевых облаках?

— Что узнали о кучевых облаках?

-Что узнали о слоистых?

— А когда облака становятся грозовой тучей?

— Что узнали о грозовой туче?

— Большие грозовые облака достигают в высоту до 16 км, их энергии достаточно для освещения нашего города в течении года. Мы слышим гром и видим молнию. (Молния -мощный электрический разряд, который возникает между двумя грозовыми тучами или между тучей и землей)

и опасна.

2 заседание. Рассмотрите запрещающие знаки и сформулируйте правила безопасного поведения во время грозы. Помогут в этом запрещающие знаки.

Предупреждение метеорологов. Внимание, внимание! Сегодня в городе Сланцы возможны грозы. Напоминаем: ……..

  • Не располагайтесь во время грозы рядом с водоемом,
  • Не разговаривайте по телефону: молния иногда попадает в натянутые между столбами провода.
  • Если Вы находитесь в лесу, то укройтесь на низкорослом участке леса

Оцени работу в группах. Критерии:

  1. Активность каждого
  2. Дружелюбность
  3. Правильность
  4. Быстрота
  5. Дисциплина

Заполните ЛИСТ УСПЕХА

— А можно ли потрогать облако и пройти сквозь него?

— Вы это делали, и не раз. Только общались не с облаком, а с его родным братом. Как его зовут, узнаете, отгадав загадку:

Летним утром спозаранку

Выплывает на полянку,

Расстилает белый пух,

Хоть без ног он и без рук.

Туман называют наземным облаком. Он лежит на земле.

– Почему в тумане водителям машин необходимо снизить скорость движения, а пешеходам быть особенно внимательными.

-Какие познавательные задачи вы решили «открывая» новые знания. Что узнали?

А теперь давайте проверим, свои знания.

— Каждый ребёнок решает предложенный тест.

— Учитель собирает листы, дети закрашивают красным круг у правильного ответа. Дети сверяют. Оценивают работу облаком соответствующей высоты в ЛИСТЕ УСПЕХА.

Для чего облака собираются в небе?

В природе облака имеют весьма важную роль, именно они являются для земли основным источником влаги, служат надежной защитой в зимний период от переохлаждения, летом защищают от знойных, палящих лучей Солнца.

-Для чего нужны новые знания? Посчитайте все баллы. Добавьте себе бонусные 2 балла за то, что помогли мне провести урок.

Было легко…

Мне помогло…

Было трудно…

Почему…

. С.97. №3 Задание творческое. С помощью ваты или другого материала на картоне изобразите облака. Вату можно подкрасить, если захотите поменять цвет.

gotskaya

1 июля примерно в 19.30 по московскому времени возле деревни Новый Сентег житель Удмуртии увидел впечатляющую картину:
Автор фото Рифкат Фазаилов



Кажется, будто это внушительных размеров смерч. Специалистам, разбирающимся в подобных явлениях, сразу видно — на фото изображен шкваловый ворот (по-другому грозовой вал) и по сравнению со смерчем он не является носителем таких же стихийных проявлений погоды. Это лишь низкая, горизонтально ориентированная часть грозового облака, связанная с линией шквалов. Временами грозовой вал может располагаться настолько низко, что при определенных условиях (как и на этих фото) создается впечатление, будто он касается земли.
Образуется грозовой вал в передней части грозового облака при его возрастающем движении. Нижняя часть вала часто выглядит в виде порванной, низкой, нагнетающей облачности.
Прохождение подобной облачности связано с усилением ветра у земли до 10-15 м/с, иногда выше 20 м/с.
Не только на фото, представленных Рифкатом, но и вообще часто грозовой вал путают со смерчем (торнадо). Поэтому перед тем как делать выводы, лучше советоваться со специалистами по стихийным явлениям погоды.
Заметки про другие явления погоды:
Серебристые облака
Смерч-ландспут
Облака-рулоны
Облака Ван Гога
Туманный смерч в Удмуртии
Вымеобразные облака
О гало и еще раз о гало
Техногенные облака
Ледяная лапша
Пенитентес
Пыльные дъяволы
Снежные рулеты
Юкимаримо
Особенности структуры линейных молний
Как выглядят морозные цветы
Двойная радуга — почему
Вулканические молнии и смерчи
Ледяной и переохлажденный дождь

Tags: грозовой вал, шкваловый ворот, явления погоды

Поговорили с представителем регионального отделения Гидрометцентра о странностях погоды этого лета.

Вчера жители Смоленска стали свидетелями интересного метеоявления – грозового вала (шкваловый ворот). Соцсети запестрели фотографиями и взволнованными комментариями. «Первый Смоленский» связался с представителями смоленского отделения Росгидромета и расспросил об этом интересном явлении и о капризах погоды последнего времени.

«Каждый год в тёплое время случается подобный грозовой вал и не один раз. В этот раз нам повезло, и он сформировался буквально перед городом, набрал полную силу над ним и закончился сразу после, к счастью, не успев наделать много бед. Грозовой вал явление достаточно кратковременное, и нам повезло, что мы успели увидеть его во всём величии прямо из окон своих квартир.

Сам по себе грозовой вал не опасен, но ему сопутствуют шквалистые ветры, которые обладают сильной разрушающей способностью, град и ливень, удары молний. Под грозовым валом способны образовываться даже смерчи, как это уже было в Смоленске в августе 1985. Тогда разрушений было намного больше – перевёрнутые на аэродромах самолёты, более 10 километров линий электропередач, деревья вырывало с корнями, даже легковые машины поднимало в воздух»

В Смоленском отделении Росгидромета пояснили, что в этом году средняя температура июля на градус выше обычной, осадков выпало больше нормы, погода установилась жаркая и влажная и останется такой, как минимум, на ближайшую неделю из-за области пониженного давления, «зависшей» прямо над Смоленском, а значит у смолян есть возможность увидеть грозовой вал снова – если и не в городе, то в области точно.

фото: Константин Рублевский, Денис Максимов

Ядерный гриб

В этой статье не хватает ссылок на источники информации. Информация должна быть проверяема, иначе она может быть поставлена под сомнение и удалена.
Вы можете отредактировать эту статью, добавив ссылки на авторитетные источники.
Эта отметка установлена 15 мая 2011 года.

Гриб после ядерного взрыва (14 килотонн, Невада, 1951 год)

Ядерный гриб (также атомный гриб) — грибовидное облако, возникающее после ядерного или термоядерного взрыва, также называемое радиоактивное облако. Названо так из-за сходства формы с формой плодового тела грибов. Однако грибовидная форма не отличительный признак именно ядерного взрыва. Грибовидное облако образуется и при обычных взрывах в условиях отсутствия ветра и иных факторов препятствующих его формированию. Даже дым от потушеной спички стремится закрутиться в грибовидную форму, но небольшое кол-во продуктов горения легко развеивается движением воздуха. Однако мощные взрывы дольше и лучше сохраняют грибовидную форму, ввиду того, что ветер не может быстро развеять большую массу выделивших продуктов взрыва и пыли.

Физика явления

  • Схема воздушных потоков в грибе

  • Высота ядерного гриба в зависимости от мощности взрыва

Формирование ядерного гриба является результатом возникающей при подъёме пылевого облака неустойчивости Рэлея — Тейлора. Нагретый взрывом воздух поднимается вверх, закручивается в кольцеобразный вихрь и тянет за собой «ножку» — столб пыли и дыма с поверхности земли. По краям вихря воздух охлаждается, становясь похожим на обычное облако из-за конденсации паров воды.

«Ядерный гриб» после окончания подъёма представляет собой сильно развитое в высоту кучево-дождевое облако грибовидной формы, вершина его достигает высоты 15-20 км при мощности взрыва около 1 мегатонны. Из облака после взрыва достаточно большой мощности выпадают ливневые дожди, которые могут потушить часть наземных пожаров на пути следования облака.

Особую опасность после ядерного или термоядерного взрыва, особенно наземного, несёт радиоактивное облако. Частицы пыли, содержащие радиоактивные вещества, становятся ядрами конденсации. В результате водяной пар оседает на них, и, по мере подъёма и охлаждения облака, быстро образуются капли воды, выпадающие на землю в виде радиоактивного дождя, града, снега и т. п. Осадки облака ядерного гриба являются источником радиоактивного заражения и несут угрозу живым существам.

Ядерное облако образуется не при всех типах ядерного взрыва. При космическом, высотном, подводном и глубоком подземном (камуфлетном) ядерных взрывах грибовидное облако не образуется.

Модель, показывающая механизм образования грибовидного облака (музей Эксплораториум, США)

Разноцветные облака

Новелла
Моя родина — край берёзовый, с сиренью и черёмухой,
с соловьями да кукушками…
Мои берёзы тихонько окликнули меня.
Они сказали, шелестя листьями чуть слышно:
«Возвратись в свою юность…»
По утрам обычно меня будили или петухи, которые устраивали раннюю перекличку, или воробьи. Эти неугомонные пташки почему-то облюбовали именно наличник того окна, возле которого я спал. Их утреннее щебетанье я воспринимал как личное приветствие в свой адрес!
Сегодня же меня разбудил звон колокольчика. Это был удивительно тонкий звон. Я никогда раньше не слышал такого. Лёжа, ещё не открывая глаз, я прислушался, откуда идёт этот переливчатый звон, но не сумел определить. И вдруг я понял — колокольчик этот не снаружи, он внутри меня. Я не сумел определить положение колокольчика и внутри себя. Открыв глаза, я ещё какое-то время очарованно прислушивался к этому звону в своей душе. Мне — пятнадцать, и этот колокольчик в душе — очередное моё открытие.
» Улым*, ты проснулся? Сегодня прекрасное утро! — в дверях стоял отец. — Я уже почаевничал. Вставай, завтракай и догоняй меня. Будем докашивать вчерашние склоны». Отец смастерил прицеп собственной конструкции к мотоциклу ИЖ-49. И мы возим на нём сено. Полным ходом идёт сенокосная пора!
Позавтракав, я отправился на покос. У меня тоже свой железный конь — велосипед. Выйдя со двора, можно повернуть налево и коротким путём выехать на шоссе. Но та дорога — слишком прозаическая, чересчур деловая. Я поворачиваю направо, чтобы ехать по тихой, милой сердцу улице Садовой.
В конце этой улицы, на самой окраине жили старик со старухой. Их небольшая, рубленая избушка с серыми от времени брёвнами и с резными, некогда красивыми наличниками, дворик, поросший зелёной травой, простенькие ворота, сделанные так, что через них свободно просматривался весь двор, усадьба, обнесённая плетнём — всё это выглядело сказочным уголком. И сами старик со старухой были частью этой живой сказки.
Ранней весной в их скворечнике неизменно поселялись скворцы, и казалось, что они пели громче и красивее, чем все скворцы в округе. Чуть позже в их палисаднике начинали благоухать сирень и черёмуха. Цветы на них были пышнее и ароматнее, чем у соседей.
Здесь было слышно, как поют соловьи и кукуют кукушки в роще, которая начиналась в нескольких сотнях метров от околицы. Когда доезжаешь до домика старика, взору открывается весь луг, начинающийся в низине под горкой, и роща. Может поэтому мне всегда казалось, что и луг, и роща принадлежат старику, принадлежат не по закону, а по жизни, по природе. И мне казалось, что соловьи в роще поют с благословения старика на радость всем людям! А когда я впервые услышал, как кукует кукушка, я был изумлён этими звуками. Было невероятным, что птица может обладать таким голосом. Я был убеждён, что это старик своими искусными руками сделал механических птиц, придав им такие диковинные голоса, отнёс их в рощу и развесил на деревьях то тут, то там, чтобы они очаровывали людей своими сказочными голосами. Когда ближе к середине лета кукушки теряли голос и начинали «картавить», я думал: «Старику надо идти в рощу и ремонтировать своих птиц». А когда я слышал летним вечером крик коростеля на лугу, мне чудилось, что он своим резким и сильным криком предупреждает старика о чём-то тревожном…
Луг был заливной. Во время половодья он превращался в море, которое простиралось до самых Синих Гор на горизонте. И тогда ветер приносил с луга запах влажной весны и талого снега. И он, этот ветер, звал куда-то далеко, в неведомые края, будоражил непонятные чувства. Я называл его про себя «Ветер с Половодья». Чуть позже вода спадала, и луг покрывался жёлтыми цветками, которые мы называли «курочья слепота». Теперь с луга доносились запахи сырой земли, свежей зелени и цветов. Летом, во время сенокоса, ветер приносил с луга запах свежескошенного сена, густой и буйный аромат дикого разнотравья. Повелителем этих ветров был, конечно же, старик!
Летом старик часто ходил по пояс голый. Его смуглая от природы кожа легко принимала загар, и тело, особенно спина и руки в локтевых сгибах, приобретало чёрный с синеватым отливом цвет. За этот загар мы, будучи пацанами, называли старика за глаза Негр-Бабай.
Сегодня старики были во дворе. Они, очевидно, только что проводили свою козу в стадо и теперь принимались за какую-то работу. Для меня увидеть их с утра было хорошей приметой.
Отец уже косил вовсю! Я с ходу подключился к делу. Ближе к обеду отец начал возить сено, а я продолжал косить. Часть сена мы сушили на покосе, а часть возили в сыром виде и сушили во дворе и на улице рядом с домом.
Ближе к вечеру раздались отдалённые раскаты грома. «Улым, видишь, над рекой на горизонте собираются тучи? Через полчаса они придут сюда. Надо торопиться», — отец энергично складывал сено на прицеп. Мы быстро сложили и стянули сено, и отец уехал. В дождь оказаться на глинистой грунтовой дороге на мотоцикле, да ещё с гружёным прицепом, конечно, нежелательно. А мой велосипед — универсальный вездеход. Я принялся «собирать в бездонное ведро» землянику, которой обильно была усыпана земля между грядами скошенной травы. «Да мало ли всяких туч на небе. Почему они должны непременно прийти сюда?» — думал я, хотя понимал, что отец, конечно же, не ошибается.
Наконец, тучи закрыли солнце. Ветер начал усиливаться. Стало ясно, что отец был прав. И я отправился домой. Когда я поднялся на самую высокую гору, начался дождь. Отсюда посёлок был весь как на ладони. Над ним бушевала гроза! Я неспешно продолжил свой путь.
Когда я въехал в посёлок, дождь стал стихать. Гром стал приходить всё с большим отставанием вслед за молнией. Гроза заканчивалась. Одежда на мне была вся мокрая, «до ниточки», как говорят в таких случаях. Но мне было не холодно — это был тёплый дождь на закате жаркого летнего дня, к тому же, я был разгорячён физическим трудом, движением. Когда я повернул на свою улицу, дождь кончился.
То там, то здесь были огромные лужи, и колеи от автомобильных колёс тоже были заполнены водой. Но я знал каждую рытвинку, каждый бугорок на своей улице и смело ехал прямо по воде. Воздух был наполнен послегрозовой свежестью. Я с наслаждением вдыхал полной грудью эту свежесть и не спеша ехал, рассекая колёсами лужи.
Вот я поравнялся с домом Идрис — бабая. Впереди на улице рядом с нашим домом лежала разложенная для сушки трава, которую мы скосили сегодня утром. Вдруг меня ослепило яркое солнце, которое вынырнуло из-за туч. Солнце было закатное, на самом горизонте, и светило мне прямо в глаза. Одежда на мне мгновенно нагрелась и стала парить. Мне стало жарко. Вся улица наполнилась теплом и светом, нет, не просто теплом и светом — вся улица наполнилась Солнцем! Тут же защебетали птицы, приветствуя выглянувшее солнце!
Пряча глаза под козырьком кепки, жмурясь от солнца, я добрался до своего дома. Обычно, не слезая с велосипеда, я доезжал до самых ворот. Но в этот раз колея была залита водой, и я не смог из неё выехать. Пришлось спешиться на середине улицы. Ведя велосипед за руль, я направился к своим воротам.
Листья деревьев сверкали мириадами жемчужин! Каждая капля, собираясь и увеличиваясь в размере, начинала искриться разноцветными лучами. Капли, срываясь с листьев, создавали изумительный звездопад! Тут же наполнялись новые капли, оживляя деревья своей игрой удивительного сияния. Вся улица засверкала жемчугом!
Мне показалось, что я попал в сказочное королевство! Свежескошенная трава тут же нагрелась от солнца и стала благоухать густым пьянящим ароматом. Я невольно остановился, любуясь красотой.
Вдруг мой взгляд упал на крышу дома соседа, Мирзанур-агая*. На его крыше сидело облако! Круглое, во всю крышу, облако! Мы все привыкли видеть облака высоко в небе и мы привыкли, что они обычно освещаются солнцем сверху. А тут облако было, вот оно, в нескольких десятках метров от меня! И оно освещалось снизу заходящим солнцем. Какие-то части облака имели белый цвет; какие-то ; багрово-закатный; какие-то были тёмно-синего цвета, как бы в напоминание, что облако является близким родственником грозовой тучи. Были части и с зеленоватым оттенком. И всё это облако, подпитываемое восходящими потоками испарений с нагретой влажной крыши, постоянно увеличивалось в размере, пульсировало, вращалось на месте, и каждая его часть была в удивительном и гармоничном движении. И всё это движение сопровождалось не выразимой словами игрой цветов, а игра цветов, в свою очередь, подчеркивала объёмность облака. Детская игрушка калейдоскоп с её механическими изменениями цветных рисунков не шла ни в какое сравнение с этой живой и объёмной игрой красок!
А высоко в небе тучи уже теряли свою грозовую свинцовость, и там тоже шла игра цветов. А между тучами то там, то здесь виднелось синее-синее небо.
Я зачарованно смотрел на всю эту красоту, думая: «Вот оно, сказочное мировосприятие! Оказывается, оно возможно и взрослому человеку»! Где-то глубоко в сознании давно поселилась мысль, что чудеса, сказка остались далеко в детстве и уже никогда не вернутся. А то, что я испытывал в тот момент, это было даже не сказочное восприятие, это была сама сказка! Вокруг была совершенно другая реальность с иным объёмным и цветовым восприятием: мириады жемчужин на листьях; это танцующее цветное облако на крыше; чистый и свежий воздух, наполненный густым ароматом свежескошенных трав, таким густым, какого не встретишь даже на лугу; журчание ручейков; шумный гвалт птиц и отдалённые раскаты грома своим воздействием перечеркнули весь мой предыдущий жизненный опыт. Мир предстал передо мной в своей чарующей новизне! Если бы в тот момент из этого разноцветного облака вдруг вынырнул Джинн и сказал бы: «Повелевай, добрый молодец, я исполню любые три твоих желания», — я, наверное, нисколько не удивился бы. В тот момент для меня было возможно всё!..
Я перевёл взгляд на свой дом. Над ним тоже было такое же разноцветное облако. Но оно уже оторвалось от крыши, и между ними образовался просвет. Я подумал: «А что на других домах?» — и быстро повернулся назад, чтобы увидеть крыши домов на другой стороне улицы. Но над избами Тимерхан-агая и Гыймаз-агая ничего необычного не происходило. Мокрый шифер на них блестел на солнце, и от них шёл чуть заметный парок.
Я снова обратил взгляд в сторону своего дома. Но, увы, праздничный бал разноцветных облаков был скоротечным и уже завершился. Исполнив свой единственный, но очаровательный танец, облака устремились в свою обитель — небесную высь. Я восторженно провожал их взглядом. И тут ветер-задира прямо на моих глазах налетел на них и начал рвать их в клочья, перепутал все краски, смешав их и превратив всё в бело-серую массу. В душе не было сожаления об этой потере. Я был благодарен природе и благодарен судьбе, за то, что они устроили для меня эту сказку…
Сильный раскат грома вывел меня из мечтательно-созерцательного состояния. Казалось, этим раскатом грома Зевс хотел сказать: «Я ещё вернусь! Уж тогда я покажу вам…» Я обвёл взглядом всё вокруг. Мутным потоком текла вода в канаве, неся с собой какие-то щепки, ветки, клочья сена. А кругом кричали и радовались воробьи!
Воробьи вы, воробышки! Милые сердцу воробышки! Как вы прекрасны в своей непосредственности! Вы первыми будите нас утром своим щебетанием. Все замечают крикливого забияку-петуха, но никто не привечает вас, маленьких и сереньких. Да ещё незаслуженно обвиняют вас в воровстве! А ведь вы оживляете одним своим присутствием любой дворик, любой уголок! Как радостно вы приветствуете новый день и солнце после грозы! Вы — великие патриоты своей земли, не улетаете зимой в тёплые края. Вы и зимой несёте свою нелёгкую вахту и утверждаете жизнь в своих палисадниках и дворах! Знайте, что я душой всегда вместе с вами, когда вы сидите, нахохлившись в зимний морозный день.
День, начатый с необыкновенного колокольчика в душе, пришёл к такому вот сказочному завершению. Трудовая часть дня позади. Но я нисколько не был уставшим. Напротив, я был полон сил и энергии, воодушевлён и очарован! Я чувствовал себя, как будто Джинн уже исполнил все мои желания! Нет, не так! Я сам был всесильным Джинном, способным вершить все задуманное! Я был восторжен и окрылён, но не думал об этом. Ведь когда человек счастлив, он не думает о своём счастье — он просто живёт в этом состоянии!..
Улым — мой сын.
Агай — уважительное обращение к старшему мужчине.


Этот текст посвящен столетию со дня первого массового применения на войне отравляющих газов: в апреле 1915 года близ Ипра, в мае – возле Воли-Шидловской.
Ипр: городок в западной Фландрии, сейчас совсем небольшой, а когда-то он был большим, славный средневековый город суконщиков. Его долго осаждали англичане в Столетнюю войну, «проклятые годоны», как выражалась Жанна д’Арк; и по осенним равнинам брели к нему маленькие музыканты-савойары, а желтые деревья, подобно восковым свечам, подогревали облака своим колеблемым пламенем. И река Ипр была тихой и илистой, на ней, утыкаясь носом в берег, устраивались на ночевку рыбацкие лодки, а рыбы пробовали червяков на вкус, и, если повезет, стягивали с крючков, а если нет – взмывали над рекой серебристым взблеском. Однако это мало кто вспоминает, разве что местные жители, потому что во всем мире этот маленький город и река известны как часть другого имени; имени, присвоившего их древнюю честь и славу. Именно здесь в Первую мировую войну впервые было массово применено химическое оружие: в апреле 1915 года — хлор, а в 1917 году – горчичный газ, который и стал называться ипритом. Никто не помнит толком, где в первый раз применили порох, мало кто знает, чей корабль был впервые поражен торпедой, а название города и реки тесно слились с этими газовыми баллонами и облаками, подобно слову-бумажнику, раскрывающемуся на две части.
Стоит отметить, что к весне 1915 года это уже была другая война, не та, которая началась летом 1914 года, с ее маневренными сражениями и «бегом к морю», с эскадрой фон Шпее, которая, отрезанная от родных портов, носилась по океану в ожидании последней битвы. Война застыла в окопах, она постепенно меняла свою суть, становилась (перерождалась) в войну не столько солдат, сколько ученых, технологий, заводов. Иногда кажется, что эти чумазые солдатики в касках, напоминавших тарелки и горшки, взятые напрокат детьми, играющими в рыцарей, – они, солдаты, не более чем статисты в грандиозной битве машин, свидетели торжеств научной мысли. Однако эти смертоносные изобретения, дремавшие в глубине университетов и лабораторий, все они были направлены против людей; студентов, рабочих, крестьян: юных энтузиастов, участников первой промышленной войны в человеческой истории.
Отравляющие газы, собственно, не были новинкой: об их боевом применении задумывались уже во второй половине XIX века, но тогда изобретение было признано несвоевременным и отложено на дальнюю полочку. (Впрочем, Пальмерстон, этот злокозненный Пальмерстон хотел было потравить газами героических защитников Севастополя: специальными судами, нагруженными серой, однако джентльмены – таковые еще были – видимо, решили, что это умалит их воинский пафос.) В начале Первой мировой войны к использованию ядовитых газов решили вернуться, сначала робко, по-дилетантски. Евгений Белаш в книге «Мифы Первой мировой» пишет: «Французы первыми применили 26-мм ружейные гранаты со слезоточивым газом (этиловый бромацетат) еще в августе 1914 года. В каждой гранате было 35 грамм газа, но на открытой местности он быстро рассеивался без видимого эффекта для противника, поэтому французы отказались от газовых гранат как бесполезных. Немцами снаряды со слезоточивым газом использовались 27 октября 1914 года в битве при Нев-Шапель. Профессор Вальтер Нернст предложил заменить в 105-мм снарядах взрывчатку на раздражающее слизистую оболочку вещество – сернокислый дианизидин, одновременно экономилась дефицитная к тому времени взрывчатка. 3000 снарядов были выпущены по британским солдатам, но те даже не заметили химической атаки».
И все бы, возможно, так и было пущено на самотек, затерялось бы в канцеляриях, было бы презрительно отвергнуто старорежимными отцами-командирами, когда бы не нашелся один человек. Это был весьма достойный человек, на фотографии он внимательно смотрит через очки, бритый наголо, с пухловатыми губами – это Франц Габер, Нобелевский лауреат 1918 года, патриот своей родины. Он на самом деле был патриотом своей немецкой родины – этот выкрест из хасидской семьи, за фигурой которого, постепенно уходя вглубь веков, толпятся тени цадиков, раввинов, мелочных торговцев, а где-то совсем далеко смуглые дети играют на улицах Иерусалима. Он не отличался в этом чувстве от многих других, почти всех; евреи на самом деле были патриотами своей немецкой родины, вставали в атаку за свою немецкую родину, посылали на фронт сыновей и дочерей; как философ Гуссерль, который потерял на войне сына, а второй был тяжело ранен, дочь которого работала в госпитале, а он говорил своему ученику Мартину Хайдеггеру, что философия может подождать, пока идет война. И Франц Габер искренне хотел помочь своей стране, прижатой паровым катком русской армии, отрезанной от мира британским флотом, он был все же ученым, этот Франц Габер, он полагал, что решение должно быть простым, ощутимым, земным, близким к этой земле, можно сказать, даже исторгаемым этой землей. Кто же в прогрессивное время верит в небеса, в эти ветхие христианские небеса, в которых ради приличия еще звонят в колокола, но не более, чем это необходимо для небольшого аккуратного благочестия, а в реальном небе барражируют самолеты и дирижабли, они тоже служат войне, как и все вокруг, даже этот жидкий цикорий в чашке, даже этот тоненький тыловой кусочек колбасы, сквозь который просвечивает тарелка. И вот Франц Габер предлагает поставить дело на научную основу: распылять газ из промышленных баллонов, которые не подпадают под действие Гаагской конвенции (она воспрещала применение газов в артиллерийских снарядах). В качестве отравляющего вещества он выбирает хлор: этот газ массово изготовляется, доступен для немедленного применения, он летучий и одновременно плотный. Германское командование в нерешительности, оно колеблется, однако в это время как раз планируется операция на Восточном фронте, знаменитый Горлицкий прорыв, старый рубака Макензен рисует стрелки в направлении Варшавы, и надо как-то отвлечь союзников, прикрыть местным наступлением основное место удара немецкого кулака. Уже в марте 1915 года на позиции германской армии в районе Ипра доставлены 1600 больших и 4300 малых газовых баллонов с 168 тоннами хлора. Они прикопаны на переднем крае, при установке несколько баллонов пробито артиллерийским огнем союзников, и первыми жертвами нового оружия становятся германские солдаты: около пятидесяти человек отравлены хлором, двое из них погибли. Оставалось дождаться ветра, благоприятного восточного ветра, достаточно ровного и сильного, дующего в сторону неприятельских позиций. В эфире потрескивали переговоры: «Дует неблагоприятный ветер … Ветер усиливается … Его направление постоянно меняется … Ветер неустойчив…». Они ждали больше месяца, до 22 апреля 1915 года.
Те временем война идет своим чередом. Представим себе траншеи Первой мировой войны апреля 1915 года: кругом расцветают, разбрызгиваются весенние листья, поднимается трава, в низинах окопов лужицами высыхает растаявший снег. Уже понятно — война надолго, но все же верится, что победа близка, вот еще немного постоят над картой эти представительные генералы, эти бравые старички в орденах, скажут что-то магическое в телефонную трубку, и под залпы орудий развернется наступление, на этот раз окончательное, победное. В окопах терпко пахнет потом, кисловато порохом, горчит и сластит аромат табачка, и этот аромат сливается (продолжает) другой сладковатый запах, страшный запах разложения – это ведь друзья-однополчане лежат мертвыми в десятке метров от окопа, а кто-то висит на колючей проволоке и его череп смущенно улыбается врагам. Перемирия для уборки трупов отменены, это ведь как-то старорежимно, почти сентиментально и не соответствует высокому накалу современной битвы. Но парням в окопах не особенно страшно, не слишком жутко. В основном они – выходцы из деревень, французских, германских, русских, разных других. В своих небольших домиках они хорошо знают о тайнах рождения и смерти, знают, как величественно и безмолвно лежат покойники на столах, а над ними по очереди читают Псалтырь; да и кладбище, в кленах, дубах и крестах – вот оно, рядом с деревней, рукой подать, и все их родственники и соседи (как и многие предки) со временем уходят со своих пашен туда, почивать с миром до труб Страшного Суда, когда ангельские крылья осенят эти поля.
Этой весной Эрих Мария Ремарк еще ходит в католическую учительскую семинарию, он, наверное, расставляет флажки на карте, обозначая передвижения доблестных германских войск, а где-то неподалеку, под каштаном, стоит легкая тень: еще не выдуманная им Патриция Хольман. Малыш-солдат Эрнст Юнгер уже стал настоящим окопником и записывает в дневнике фронтовые впечатления вперемешку со снами: «Вечером я еще долго сидел на пеньке, окруженном пышно цветущими синими анемонами, полный предчувствий, знакомых солдатам всех времен, пока не пробрался по рядам спящих товарищей к своей палатке, а ночью мне снились сумбурные сны, в которых главную роль играла мертвая голова. Наутро я об этом рассказал Припке, и он выразил надежду, что череп принадлежал французу». Артиллерист Федор Степун предается легкой русско-немецкой меланхолии; в письме из венгерского села, занятого русской армией, он пишет жене: «Господи, сколько нежной прелести, сколько мира и любви в природе. Как хорошо здесь, верно, было прошлою весною, когда всюду свершалась мирная и благостная жизнь, когда за плугом брел «оратай», и ксендз каждый вечер выходил посидеть на крыльце своего дома. А теперь всюду мерзость запустения. Всюду вокруг церкви и вокруг нашего дома окопы, заваленные всяким мусором, кровавой ватой и бинтами. О Господи. Господи, почему терпишь Ты такое заблуждение сынов Твоих?»
…Ветер подул в лицо французским солдатам в начале 20-х чисел апреля, это был свежий восточный ветер, наверное, именно такой подгонял вперед корабли Колумба, он перенес Мэри Поппинс к дому в Вишневом переулке. По стать ветру была и заря: 22 апреля она была особенно прекрасна и переливалась яркими красками, расплескивалась причудливым разноцветьем на серых холстах облаков. Возможно, все это настраивало на несколько безмятежный лад, однако немцы как-то подозрительно возились у прикопанных на переднем крае емкостей, да и перебежчик еще в середине апреля рассказал, что затевается газовая атака. Впрочем, ему не особенно поверили, этому перебежчику, вроде бы хотели принять меры, но потом оказалось, что то ли французы должны подать документы англичанам, то ли наоборот, и все сведения затерялись в штабной рутине. Ближе к вечеру немцы открыли газовые баллоны. Желтовато-зеленые облака яда, поднявшиеся в воздух, по мере продвижения становились голубовато-белым туманом — «таким, как можно видеть над мокрым лугом в морозную ночь».
Первый удар приняли на себя алжирские солдаты французской армии. Очевидцы писали: «Попытайтесь вообразить себе ощущения и положение цветных войск, когда они увидали, что огромное облако зеленовато-желтого цвета поднимается из-под земли и медленно двигается по ветру по направлению к ним, что газ стелется по земле, заполняя каждую ямку, каждое углубление и заполняет траншеи и воронки. Сначала удивление, потом ужас и, наконец, паника охватила войска, когда первые облака дыма окутали всю местность, и заставили людей, задыхаясь, биться в агонии. Те, кто мог двигаться, бежали, пытаясь, большей частью, напрасно, обогнать облако хлора, которое неумолимо преследовало их». Англичанин Уоткинс вспоминал: «Среди нас, шатаясь, появились французские солдаты, ослепленные, кашляющие, тяжело дышащие, с лицами темно-багрового цвета, безмолвные от страданий, а позади их в отравленных газом траншеях остались, как мы узнали, сотни их умирающих товарищей». Потрясенным людям могло показаться, что буквально исполняются слова Апокалипсиса: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны. Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя». В густом облаке тонули траншеи, и немецкие солдаты не решались последовать за ним вперед. Их робкое наступление было отбито остатками частей союзников. Еще несколько газовых атак в течение ближайших дней отравило несколько тысяч человек, и дало немцам всего сотню метров отвоеванной земли.
Несмотря на весь ужас первого применения, оказалось, что новое оружие не является тотально смертоносным: оно не губительно для всего живого, подобно черным клубам газа из труб марсиан на страницах «Войны миров». Оно лишь чудовищно омерзительно, и вся дальнейшая история войны будет отмечена этой гниющей язвой траншей под Ипром, заполненных газом и отравленным людьми.
Вскоре, 31 мая, германцы применили новое оружие против русских солдат в районе Воли-Шидловской. Газ был пущен на рассвете, в ходе последующего боя русскими были отбиты пять атак, включая ночную. Приводятся разные данные о потерях от газов в этом бою. Историк Антон Керсновский пишет: «У нас было отравлено смертельно 10000 человек, 14-я Сибирская дивизия погибла почти целиком». Согласно данным современного исследователя Алексея Ардашева, число умерших от газов составило 1883 человека, а Евгений Белаш приводит еще меньшие цифры: «2 офицера и 290 солдат умерли от газов на позиции, 23 офицера и 2070 солдат были отравлены газами и эвакуированы». Эффект от применения газов был столь же ошеломляющим, в книге Питера Энглунда «Восторг и боль сражения» приводятся воспоминания о панике и шоке в прифронтовом госпитале: «В госпитале остается только одна живая душа – мальчик, он отказывается бежать, и намерен сражаться с винтовкой в руках. Обернувшись назад, они видят, как он стоит в дверях. Достав из кармана куртки банку с вареньем, мальчик ест из нее руками». Тем не менее, газовая атака и здесь не привела к прорыву фронта. Стороны спешно занялись разработкой противогазов (первые модели поставили на фронт в течение ближайшего месяца), а поначалу рекомендовали солдатам использовать для защиты от газов тряпки, пропитанные мочой или водой.
…Все это было совершенно отвратительно, и будь на месте этих несчастных юношей с налезающими на уши фуражками французские рыцари, героические бароны, о которых писал Шарль Пеги, например, Жан сир де Жуанвиль, барон святого Людовика, или дружинники Киевской Руси, или хоть кондотьеры и ландскнехты, чьи плутоватые красные физиономии были испачканы гусиным салом, да хоть кто, только не эти несчастные школьники-добровольцы, не эти вчерашние учителя и конторщики – они, эти рыцари и бароны, плюнули бы на такую войну. «В ней мало добычи, а тем более чести», — сказали бы они, и, повернувшись спиной друг к другу, примерно наказали ученых, которые состязание клинков превратили в людской мор; они, эти ученые всю оставшуюся жизнь мастерили бы, положим, механические игрушки для детей, заглаживая вину. Но, как писал Жорж Бернанос, сам четыре года бывший пехотинцем Первой мировой: «Эти всемирные войны, на первый взгляд свидетельствуют о необыкновенной активности человека, меж тем как на деле они изобличают, напротив, его растущую апатию. Кончится все это тем, что на бойню будут отправлять огромные покорные стада» («Дневник сельского священника»). В эссе «Большие кладбища под луной» он описывает этот дух времени еще подробнее: «Человечество знавало времена, когда военное поприще было одним из самых почетных после духовного и по достоинству едва ли уступало ему. По меньшей мере странно, что сейчас ваша капиталистическая цивилизация, которая отнюдь не слывет поборницей духа самопожертвования, имеет при всей ее рачительности такое большое количество солдат, которое ее фабрики еще и обеспечивают обмундированием…
И солдат, которых никогда не видывали раньше. Вы спокойненько берете их, безропотных, в конторе, в цехе. Даете им билет в Преисподнюю со штемпелем призывного пункта и новенькие солдатские башмаки, как правило, промокаемые. Последнее напутствие, последнее приветствие родины является им в виде злобного взгляда аджюдана-сверхсрочника, приставленного к вещевому складу, который обращается с ними, как с каким-то дерьмом. А после они спешат на вокзал, слегка под хмельком, но сильно озабоченные мыслью не пропустить поезд в Преисподнюю, как если бы они спешили на воскресный семейный обед куда-нибудь в Буа-Коломб или Вирофле. Только на этот раз они сойдут на станции Преисподняя, вот и все. Год, два, четыре года — столько, сколько потребуется до истечения срока этого проездного билета, выданного правительством, — будут они колесить по стране, под свинцовым дождем, бдительно следя за тем, чтобы не был съеден без разрешения шоколад из «энзе», и ломая голову, как бы стянуть у соседа перевязочный пакет. Получив в день сражения пулю в живот, они, как куропатки, семенят на пункт первой помощи, обливаясь холодным потом, ложатся на носилки и приходят в себя уже в госпитале, откуда некоторое время спустя отбывают так же послушно, как и прибыли, получив отеческого тумака от добряка-майора… Потом они отправляются в Преисподнюю — в вагоне без окон, получая от вокзала до вокзала порцию жвачки в виде кислого вина и камамбера и разглядывая при свете коптилки покрытый непонятными знаками проездной документ, совершенно не уверенные, что делают все, как надо».
…Союзники, конечно, выражают живейшее негодование немецким варварством, они возмущены. Английский генерал-лейтенант Фергюсон называет поведение Германии трусостью, однако сразу присовокупляет: «Если британцы хотят выиграть эту войну, они должны уничтожать врага, и если он действует нечестно, то отчего нам не воспользоваться его способом». Вскоре свое химическое оружие есть у всех сторон, идет лихорадочное наращивание производства. Наряду с газобаллонными атаками используются снаряды с отравляющими веществами: только за ночь 9-10 октября 1916 году французами выпущено более 8400 химических снарядов, английская армия требует от промышленности 30 тысяч в неделю. «Газовой начинкой» пытаются компенсировать дорогую взрывчатку, применяются все новые отравляющие вещества. Немцы с какой-то мефистофелевской издевкой помечают химические снаряды крестами: «желтый крест» (иприт), «зеленый крест» (фосген), «синий крест» (слезоточивый газ). Англичане составляют своего рода «меню» для германских солдат: слезоточивый газ — для «обезлюживания» обороняемой территории на длительное время, джеллит – для наиболее быстрого эффекта непосредственно перед атакой, хлорпикрин – для временной нейтрализации после атаки, смесь хлора с фосгеном, иначе «Белая звезда» — для наибольших потерь в живой силе. Британский капитан Уильям Говард Ливенс изобретает газомет. (Он якобы мстит за гибель своей жены на потопленном немецкой подводной лодкой лайнере «Лузитания»; обещает уничтожить немцев не меньше, чем было на нем пассажиров. Позднее выяснилось, что капитан не был женат.) Теперь газовые баллоны можно метать на сотни метров, создавая плотность отравляющих веществ, против которой не помогают противогазы. 1 декабря 1917 года британцы выстрелили 2300 бомб из 44 газометов всего за 15 минут, сначала выжигая немцев термитом из укрытий, затем используя фосген, хлорпикрин (слезоточивый газ) для снятия противогазов и снова фосген.
В районе применения газов вянут растения и умирают животные, Эрнст Юнгер вспоминает: «Большая часть растений увяла, повсюду лежали мертвые кроты и улитки, а размещенным в Монши лошадям конный связной обтирал слезившиеся глаза и исслюнявленные морды». Газовая атака становится обыденностью, и Федор Степун пишет в письме: «Немцы все время вели обстрел отвратительно мерный и беспощадный, не меньше десяти снарядов в минуту. Ты представь себе только. Ночь, темнота, над головами вой, плеск снарядов и свист тяжелых осколков. Дышать настолько трудно, что кажется, вот-вот задохнешься. Голоса в масках почти не слышно, и, чтобы батарея приняла команду, офицеру нужно ее прокричать прямо в ухо каждому орудийному наводчику. При этом ужасная неузнаваемость окружающих тебя людей, одиночество проклятого трагического маскарада: белые резиновые черепа, квадратные стеклянные глаза, длинные зеленые хоботы. И все в фантастическом красном сверкании разрывов и выстрелов. И над всем безумный страх тяжелой, отвратительной смерти: немцы стреляли пять часов, а маски рассчитаны на шесть. Прятаться нельзя, надо работать. При каждом шаге колет легкие, опрокидывает навзничь и усиливается чувство удушья. А надо не только ходить, надо бегать. Быть может, ужас газов ничем не характеризуется так ярко, как тем, что в газовом облаке никто не обращал никакого внимания на обстрел, обстрел же был страшный — на одну третью батарею легло более тысячи снарядов. Женя говорит, что утром, по прекращении обстрела, вид батареи был ужасный. В рассветном тумане люди, как тени: бледные, с глазами, налитыми кровью, и с углем противогазов, осевшим на веках и вокруг рта; многих тошнит, многие в обмороке, лошади все лежат на коновязи с мутными глазами, с кровавой пеной у рта и ноздрей, некоторые бьются в судорогах, некоторые уже подохли».
А в тылу появляются длинные процессии современных прокаженных – солдат с выжженными газами глазами, с пораженными легкими, кашляющих солдат, солдат на папертях, просящих милостыню; солдат, последним видением которых стало накатывающееся на них яркое цветное облако.
Общие потери всех сторон от газов составили 1 миллион 300 тысяч солдат. Из них умерли 91 тысяча человек. Жена Франца Габера не вынесла участия своего мужа в разработке химического оружия и застрелилась. Позже, после Второй мировой войны, покончил жизнь самоубийством их сын. Сам Габер уже после войны, в 1918 году, получил Нобелевскую премию, после прихода нацистов к власти переехал в Великобританию. В 1934 году он принял приглашение возглавить исследовательский институт в Палестине, но умер в дороге и был похоронен в Базеле. В 1920-е годы в институте, который возглавлял Габер, был создан газ «Циклон Б». К началу Второй мировой войны всеми странами был накоплен впечатляющий арсенал отравляющих веществ, но не Гитлер (сам пострадавший от газов в Первую мировую войну), ни другие так и не начали его боевое применение.
Сегодня рядом с Ипром, на давно засыпанных окопах, сажают редиску и лук. Сейчас, когда мы видим стелящийся белый дым, то склонны предполагать, что это пиротехнический эффект или прорыв теплоцентрали. Мы не ищем на боку противогазную сумку, не вслушиваемся, звучит ли сирена и громкий голос выкрикивает: «Газы!» Однако уже открытые кладези бездны сложно затворить навсегда. Ведь, как отмечает идеолог сионизма Теодор Герцль в книге «Каинов дым»: «Человек, изобретающий ужасное оружие, делает для дела мира больше, чем тысячи кротких апостолов». Как подчеркивают английские авторы Фрайс и Вест в книге «Химическая война»: «Газы не могут быть изъяты из употребления. Что касается отказа от употребления ядовитых газов, то следует вспомнить, что ни одно могущественное боевое средство никогда не оставалось без применения, раз была доказана его сила, и оно продолжало существовать вплоть до открытия иного, более сильного». И резюмирует итальянский генерал Джулио Дуэ: «Безумцем, если не отцеубийцей, можно было бы назвать того, кто примирился бы с поражением своей страны, лишь бы не нарушить формальных конвенций, ограничивающих не право убивать и разрушать, но способы разрушения и убийства. Ограничения, якобы применяемые к так называемым варварским и жестоким военным средствам, представляют собой лишь демагогическое лицемерие международного характера…»
…И если вдруг на нас (или, поначалу, других) надвинется удивительное облако, цветное облако, облако, подобное морскому приливу, возможно, это станет последним, что мы увидим в жизни.

Leave a Comment