Стрелка васильевского острова краткое описание

История

Стрелка Васильевского острова Памятный камень «Здесь находился крупнейший центр внешней торговли Российской империи»

Васильевский остров начал застраиваться ещё в петровские времена. В 1716 году был утверждён проект архитектора Доменико Трезини, согласно которому здесь должна была появиться замкнутая трапециевидная площадь, окружённая по периметру жилыми домами. Однако вскоре Пётр I решил сделать стрелку культурным и деловым центром города. Под эти цели Трезини в 1719—1721 годы создал новый проект, предусматривающий постройку правительственных учреждений — здания двенадцати коллегий, а также биржи, гостиного двора и собора.

В начале 1720-х годов вдоль Большой Невы заложили фундаменты под Кунсткамеру и дворец царицы Прасковьи Фёдоровны, который с 1727 года был отдан Академии наук. Но северный берег оставался портовым районом, менее благоустроенным. Здесь вдоль Малой Невы по проекту Трезини возвели Гостиный двор (1722—1735, сохранился фрагмент), а также дома Апраксиных, Демидовых, Нарышкиных, Лопухиных. В 1730-е сюда был переведён порт и в этих зданиях разместились биржа, таможня, склады товаров. Между академическим и торговыми комплексами располагалась обширная неблагоустроенная территория.

Архитектурный ансамбль Стрелки

В 1750-е годы посередине площади по проекту И. Я. Шумахера был поставлен специальный павильон для Готторпского глобуса. Согласно плану 1767 года, утверждённому Комиссией о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы, пустующую территорию следовало оформить в подковообразную площадь. За шесть лет с 1783 по 1789 годы по проекту Джакомо Кваренги на берегу Большой Невы были построены главное здание Академии наук, а также вогнутая часть северного пакгауза (1795—1797).

В 1805—1810 годах архитектор Тома-де-Томон построил на пустой площади между этими участками здание новой Биржи, отвечающее потребностям растущей экономики России. Величественное здание выполнено в стиле античных храмов. Перед зданием архитектор установил две Ростральные колонны со статуями морских божеств у подножия. Мнение о том, что скульптуры у подножия колонн являются аллегориями, олицетворяющими четыре русские реки (Волхов и Неву у южной колонны, Днепр и Волгу у северной колонны), возникло относительно недавно и не подтверждается документами.

Ансамбль завершают расходящиеся крыльями от Биржи здания южного и северного пакгаузов и таможни, построенные в 1826—1832 годах архитектором И. Ф. Лукини.

Архитектура Стрелки Васильевского острова

Изначальный план застройки Стрелки был составлен архитектором Д. Трезини. Работы по его проекту продолжались до 1725 г. Основным архитектурным сооружением Стрелки считается здание Двенадцати коллегий (Университета), которое начали строить в 1722 г.

Ростральные колонны фото

В начале 18 в. началось строительство Биржи, Академии Наук и Таможни (Мытного двора), было заложено основание Кунсткамеры и Академии Наук (изначально это было здание дворца царицы Прасковьи). В 19 в.набережная вдоль Стрелки была усилена гранитом, перестроено здание Биржи, которое получило вид античного храма. С двух сторон от здания Биржи были построены пакгаузы. Оформились Биржевая и Коллежская площади.

Стрелка Васильевского острова фото

Проект Ростральных колонн создал архитектор Тома-де-Томон. Они считаются символом могущества России. У основания колонн располагаются скульптуры, которые олицетворяют главные реки страны. Завершением архитектурного комплекса являются таможня и пакгаузы, построенные по проекту, составленному архитектором И. Лукини. В 1916 году построили Дворцовый мост.

Современный вид Стрелка обрела в 1920-х годах, когда был изменен парк на Биржевой площади. Вместо него появился сквер, а вместо старой ограды поставили тумбы с цепями.

Интересные факты о Стрелке Васильевского острова

  • Полукруглый выступ Стрелки возник, благодаря подсыпке, что удлинило мыс больше, чем на сто метров;
  • Во время Великой Отечественной Войны на Стрелке стояли зенитные батареи;
  • На денежной банкноте номиналом 50 руб. изображена Стрелка;
  • В 2006-2009 гг. на Стрелке работал плавучий фонтан, который считался самым большим в России;
  • Молодые супружеские пары по традиции разбивают о причал Стрелки бутылку шампанского, чтобы брак был крепким;
  • В 18 в. местные жители называли Стрелку «Ватрушка», «Голландская биржа», «Птичья консерватория»

Царица Прасковья Федоровна: царственная приживалка

Поздней осенью 1723 года в Санкт-Петербурге можно было наблюдать редкое зрелище: хоронили последнюю русскую царицу давно ушедшего в историю XVII века. Это были настоящие царские похороны – торжественные и долгие. Время словно остановилось: глядя на толпу неведомо откуда появившихся старых боярынь, уродов, старух, монахинь, медленно ползущих к Александро-Невскому монастырю, казалось, будто бы не было никаких петровских реформ…

Хоронили вдовствующую царицу Прасковью Федоровну. В двадцать лет ее – настоящую русскую красавицу, кровь с молоком, из знатного рода Салтыковых, статную, с длинной русой косой и здоровым румянцем во всю щеку, – выдали замуж за старшего брата и соправителя Петра Великого восемнадцатилетнего царя Ивана Алексеевича, человека убогого и слабоумного. О нем говорили, что как-то раз на дворе загородного Коломенского дворца под Москвой его завалило в нужнике рухнувшей некстати поленницей березовых дров. И только много часов спустя русского самодержца освободили из плена – никому-то этот царь, фактически лишенный Петром власти, не был нужен…

Свадьбу Ивана и Прасковьи сыграли в 1684 году. Брак этот, как сказано выше, состоялся по воле его старшей сестры, царевны Софьи Алексеевны, которая таким образом желала окончательно перекрыть путь к власти своему сопернику – царю Петру. После свадьбы прошло девять месяцев, потом еще девять месяцев, а детей у молодоженов так и не было… Словом, Софья, свергнутая Петром в августе 1689 года, так и не дождалась вожделенных племянников, которыми предполагала заткнуть династическую дыру.

Правда, к концу регентства Софьи и четырех лет «раздумья» в 1689 году Прасковья родила девочку – Марию, а затем почти залпом – еще четырех дочерей: в 1690-м – Федосью, в 1691-м – Екатерину, в 1693-м – Анну (будущую императрицу) и в 1694 году – Прасковью. Когда царь Иван в 1696 году умер, Прасковья осталась с тремя дочерьми – Екатериной, Анной и Прасковьей, ее старшие дочери Мария и Федосья умерли в младенчестве. Современники, зная немощи царя Ивана, сомневались в том, что он был истинным отцом девочек, и одни кивали в сторону немца – учителя Иоганна Христиана Дитриха Остермана, старшего брата будущего вице-канцлера Андрея Ивановича, а другие намеками указывали на стольника Юшкова, получившего в дальнейшем огромное влияние в окружении вдовствующей царицы Прасковьи. Впрочем, Остерман появился позже, когда девочки подросли, а слабоумие царя Ивана не есть свидетельство его репродуктивной немощи – как раз чаще бывает наоборот…

После смерти мужа Прасковья с дочками переселилась из Кремля в загородный дворец Измайлово. К семье старшего брата Петр относился вполне дружелюбно и спокойно – Прасковья и девочки не были ему соперниками, дорога его реформ прошла в стороне от дворца царицы Прасковьи, до которого лишь доходили слухи о грандиозном перевороте в жизни России. Царь не чурался общества своей невестки, хотя и считал ее двор «госпиталем уродов, ханжей и пустосвятов», имея в виду многочисленную придворную челядь царицы.

Измайловский двор оставался островком старины в новой России: сотни стольников, штат царицыной и царевниных комнат, десятки слуг, мамок, нянек, приживалок были готовы исполнить любое желание Прасковьи и ее дочерей. Вообще Измайлово было райским, тихим уголком, где как бы остановилось время. Теперь, идя по пустырю, где некогда стоял деревянный, точнее, «брусяной с теремами» дворец, который напомнил бы современному человеку декорации Натальи Гончаровой к опере «Золотой петушок» Римского-Корсакова, с трудом можно представить себе, как текла здесь жизнь. Вокруг дворца, опоясывая его неровным, но сплошным кольцом, тянулись двадцать прудов: Просяной, Лебедевский, Серебрянский, Пиявочный и другие. По их берегам цвели фруктовые сады – вишневые, грушевые, яблоневые. В Измайлово было устроено своеобразное опытное дворцовое хозяйство. Тут были оранжереи с тропическими растениями, цветники с заморскими «тулпанами», большой птичник и зверинец, тутовый сад и виноградник, который даже плодоносил. Во дворце – маленький театр, и там впервые ставили пьесы, играл оркестр и, как пишет иностранный путешественник И.Корб, побывавший в Измайлове в самом конце XVII века, нежные мелодии флейт и труб «соединялись с тихим шелестом ветра, который медленно стекал с вершин деревьев». Есть старинное русское слово – «прохлада». По Владимиру Далю, это «умеренная или приятная теплота, когда ни жарко, ни холодно, летний холодок, тень и ветерок». Но есть и обобщенное, исторически сложившееся понятие «прохлады» как привольной, безоблачной жизни – в тишине, добре и покое. Именно в такой прохладе и жила долгое время, пока не выросли девочки, Прасковья Федоровна.

В тогдашнем неустойчивом мире царица сумела найти свое место, ту нишу, в которой ей удавалось выжить, не конфликтуя с новыми порядками, но и не следуя им буквально, как того требовал от других своих подданных Петр. Причина заключалась не только в почетном статусе вдовствующей царицы, но и в тех осторожности, политическом такте, которые всегда проявляла Прасковья. Она держалась вдали от политических распрей той эпохи. Ее имя не попало ни в дело царевны Софьи и стрельцов в 1698 году, ни в дело царевича Алексея и царицы Евдокии – старицы Елены – в 1718 году. Это показательно, ибо Петр, проводя политический розыск, не щадил никого, в том числе и членов царской семьи. Может быть, отстраненность вдовствующей царицы объясняется ее особой приземленностью, отсутствием всяческих амбиций. Прямо скажем: Прасковья была необразованной и не особенно умной, но достаточно хитрой, с развитым холопьим чувством угождать сильному.

Блаженная жизнь в Измайлове продолжалась до 1708 года, когда Петр вызвал невестку в свой Санкт-Петербург, вначале на время, а потом велел ей там поселиться навсегда вместе с дочерьми. Здесь царица и царевны увидели широкую, серую и неприветливую Неву, которая быстро несла к морю свои воды. Она была так не похожа на светлые, теплые речки Подмосковья… Но делать нечего – с царем не поспоришь! Прасковью поселили во дворце, что стоял на Московской стороне, ближе к современному Смольному. И хотя эти места были повыше и посуше, нежели болотистая Городская (Петербургская) сторона или Васильевский остров, привыкнуть к новому, «регулярному», построенному по строгим архитектурным канонам дворцу московским дамам было трудно. Туманы, сырость и слякоть, пронизывающий ветер новой столицы – все это так отличалось от родного Измайлова.

Переезд в Петербург для Прасковьи Федоровны совпал с тем тревожным для каждой матери подросших дочерей временем, когда решается их женская судьба. Между тем Петр решил в корне поменять старую династическую политику, которая строилась на изоляции России, когда сознание исключительности веры не позволяло связывать Романовых с другими правящими династиями. Петр начал выдавать женщин семьи Романовых за иностранных принцев. В 1710 году он поставил первый эксперимент: предписал Прасковье Федоровне выдать одну из ее дочерей за курлядского герцога Фридриха Вильгельма. Царица не возражала, хотя жених ей не нравился. Но она схитрила: оставив при себе любимую старшую дочь Екатерину, отдала на заклание среднюю дочь Анну, которую не очень жаловала. Судьба Анны не сложилась, почти сразу же после свадьбы юная герцогиня овдовела, но, исполняя волю Петра, отправилась в Митаву и там долгие годы сидела в жалкой роли безвластной правительницы. Всеми делами ее ведал русский посланник в Курляндии Петр Бестужев-Рюмин, который заодно сожительствовал с Анной. Это вызывало безмерный гнев царицы Прасковьи, которая, судя по письмам, буквально тиранила дочь, была к ней сурова, беспощадна, годами отказывая ей даже в традиционном материнском благословении. При этом она пыталась следить за каждым шагом Анны в Митаве, стремилась выжить оттуда Бестужева, которого страстно ненавидела, просила царя посадить возле дочери человека из ее, царицы, окружения. Не раз старая царица рвалась сама поехать в Курляндию, чтобы навести угодный ей порядок при дворе дочери-герцогини. Упрямство и скрытность Анны, приписываемые ей разнообразные грехи и прегрешения – все это вызывало раздражение Прасковьи, которая то прерывала с дочерью переписку, то требовала, чтобы Анна немедленно с повинной явилась к ней в Петербург. В 1720 году Анна сообщала царице Екатерине Алексеевне, что мать ей давно не пишет, а устно велела «со многим гневом ко мне приказывать: для чево я в Питербурх не прашусь, или для чево я матушку к себе не зову». Этого-то Анна как раз больше всего боится и в письме к Екатерине умоляет хорошо относившуюся к ней супругу Петра поучаствовать в небольшой инсценировке – обмане: «Хотя к матушке своей о том писать я стану и праситца к ним (в Петербург. – Е.А. ), аднакож, матушка моя, дорогая тетушка (так Анна обращалась к Екатерине. – Е.А. ), по прежнему моему прошению до времени меня здеся додержать соизволите». Анна испытывала истинный страх перед матерью, ибо знала, что в Петербурге, во дворце царицы Прасковьи, ее ждали унижения и бесконечные придирки. Незадолго до смерти, осенью 1723 года, Прасковья написала дочери письмо, по-видимому, не очень доброе. И тогда Анна вновь прибегла к спасительному посредничеству супруги Петра, прося ее передать матери следующее: «Ежели в чем перед нею, государынею матушкою, погрешила, для Вашего Величества милости, меня изволит прощать». Екатерина, по-видимому, просьбу Анны передала царице Прасковье, и та написала в Митаву: «Слышала я от моей вселюбезнейшей невестушки, государыни императрицы Екатерины Алексеевны, что ты в великом сумнении якобы под запрещением или, тако реши (по-современному: так сказать. – Е.А. ), проклятием от меня пребываешь, и в том ныне не сумневайся: все для вышеупомянутой Ея Величества моей вселюбезнейшей государыни невестушки отпущаю вам и прощаю вас во всем, хотя в чем вы предо мною и погрешили». «Отпущает» дочери, как видим, да только ради «невестушки».

Зато всю свою любовь Прасковья перенесла на старшую дочь Екатерину (которую звала Катюшка-свет), держа ее при себе так долго, как это было возможно. В отличие от сестер и многих других москвичей, тосковавших на болотистых неприветливых берегах Невы по обжитой милой Москве, царевна Катюшка быстро приспособилась к стилю жизни молодого, продуваемого всеми ветрами города. Этому благоприятствовал характер царевны – девушки жизнерадостной и веселой, прямо скажем, даже до неумеренности. Ей, как, впрочем, и другим юным дамам российской столицы, новые порядки светской жизни, праздники и, конечно, моды были необычайно симпатичны и просто кружили голову.

А вообще же создается впечатление, что не очень уж подавленная Домостроем русская женщина ХVII века как будто только и ждала петровских реформ, чтобы вырваться на свободу. Этот порыв был столь стремителен, что авторы «Юности честного зерцала» – кодекса поведения молодежи, опубликованного в 1717 году, – были вынуждены предупреждать девицу, чтобы она, несмотря на открывшиеся перед ней возможности светского обхождения, соблюдала скромность и целомудрие, не носилась по горницам, не садилась к молодцам на колени, не напивалась бы допьяна, не скакала бы, наконец, по столам и скамьям и не давала бы себя тискать «яко стерву» по всем углам. Это было написано будто специально для излишне раскованной, бесшабашной Катюшки.

Особенно горячо она полюбила петровские ассамблеи, где до седьмого пота отплясывала с кавалерами. Маленькая, краснощекая, чрезмерно полная, но живая и энергичная, она каталась, как колобок, и ее смех и болтовня не умолкали весь вечер. Не изменился пылкий характер Екатерины и позже, когда на ее голову посыпались неприятности. «Герцогиня – женщина чрезвычайно веселая и всегда говорит прямо все, что ей придет в голову». Так писал о ней камер-юнкер голштинского герцога Карла Фридриха Берхгольца. Ему вторил испанский дипломат герцог де Лириа: «Герцогиня Мекленбургская – женщина с необыкновенно живым характером. В ней очень мало скромности, она ничем не затрудняется и болтает все, что ей приходит в голову. Она чрезвычайно толста и любит мужчин». Екатерина была совершенной противоположностью высокой и мрачной сестре Анне, и насколько не любила мать-царица Прасковья Федоровна среднюю дочь, настолько же она обожала старшую Катюшку-свет, которая всегда была рядом с матерью, потешая и веселя старую царицу. Но в 1716 году по воле царя ей пришлось отдать и Катерину в жены мекленбургскому герцогу Карлу Леопольду – субъекту странному, даже сумасшедшему, окончившему жизнь в тюрьме за преступления против своего дворянства. Когда стало ясно, что семейная жизнь дочери не сложилась, главной страстной целью жизни царицы Прасковьи стало стремление вытащить Катюшку из Мекленбурга домой. Сохранились десятки ее писем к царю и его жене Екатерине Алексеевне с уничижительными, слезными мольбами вызволить из-за моря свет-Катюшку. А когда стало известно, что в 1718 году Катерина родила девочку – Елизавету Екатерину Христину (будущую Анну Леопольдовну), Прасковья Федоровна удвоила свои старания. Малышка сразу – хотя и заочно – стала любимицей царицы. Здоровье внучки, ее образование, времяпрепровождение были предметами постоянных забот бабушки. Когда же Анне исполнилось три года, Прасковья стала писать письма уже самой внучке. Они до сих пор сохраняют человеческую теплоту и трогательность, которые часто возникают в отношениях старого и малого: «Пиши ко мне о своем здоровье и о здоровье батюшки и матушки своей рукою, да поцелуй за меня батюшку и матушку – батюшку в правой глазок, а матушку в левой. Да посылаю тебе, свет мой, гостинцы: кафтан теплой для того, чтоб тебе тепленько ко мне ехать. Утешай, свет мой, батюшку и матушку, чтобы они не надсаживались в своих печалях (а печали были действительно большие: Карл Леопольд так настроил против себя мекленбургское дворянство, что ему грозил имперский суд и отречение. – Е.А. ), зови их ко мне в гости и сама с ними приезжай, и я думаю, что с тобой увижусь потому, что ты у меня в уме непрестанно. Да посылаю я тебе свои глаза старые (тут, в строчке, нарисованы два глаза. – Е.А. ), уже чуть видят свет, бабушка твоя старенькая хочет тебя, внучку маленькую, видеть». Тема возможного приезда герцогской четы в Россию становится главной в письмах старой царицы к Петру и Екатерине. Прасковья Федоровна страстно хочет завлечь дочь с внучкой в Петербург и там оставить, благо дела Карла Леопольда идут все хуже и хуже: объединенные войска германских государств уже изгнали его из герцогства, и Карл Леопольд вместе с женой обивал имперские пороги в Вене. Помочь ему было трудно. Петр с раздражением писал племяннице весной 1721 года: «Сердечно соболезную, но не знаю, чем помочь. Ибо, ежели бы муж ваш слушался моего совета, ничего б сего не было, а ныне допустил до такой крайности, что уже делать стало нечего». К 1722 году письма царицы Прасковьи становятся просто отчаянными. Она, чувствуя приближение смерти, просит, умоляет, требует – во что бы то ни стало она хочет, чтобы дочь и внучка были возле нее. «Внучка, свет мой! Желаю тебе, друг сердечный, всего блага от всего моего сердца, да хочется, хочется, хочется тебя, друг мой, внучка, мне, бабушке старенькой, видеть тебя маленькую и подружиться с тобою: старая с малым очень дружно живут. Да позови ко мне батюшку и матушку в гости и поцелуй их за меня, и чтобы они привезли и тебя, а мне с тобой о некоторых нуждах самых тайных подумать и переговорить (необходимо)». Самой же Екатерине царица угрожала родительским проклятием, если та не приедет к больной матери. Вновь и вновь писала царица и Петру, прося его помочь непутевому зятю, а также вернуть ей Катюшку.

К лету 1722 года старая царица наконец добилась своего, и Петр потребовал, чтобы мекленбургская герцогская чета прибыла в Россию, в Ригу. Император писал в Росток, что если Карл Леопольд приехать не сможет, то герцогиня должна приехать одна, «так как невестка наша, а ваша мать, в болезни обретается и вас видеть желает».

Воля государя, как известно, закон, и Екатерина с дочерью, оставив супруга одного воевать с собственными вассалами, приезжает в Россию, в Москву, в Измайлово, где ее с нетерпением ждет царица Прасковья, посылая навстречу нарочных с записочками: «Долго вы не будете? Пришлите ведомость, где вы теперь? Еще тошно: ждем да не дождемся!» И когда 14 октября 1722 года голштинский герцог Карл Фридрих посетил Измайлово, то он увидел там довольную царицу Прасковью в кресле-каталке: «Она держала на коленях маленькую дочь герцогини Мекленбургской – очень веселенького ребенка лет четырех».

Уже из этого рассказа видно, что роль, которую играла вдовствующая царица Прасковья Федоровна при императорском дворе, была самой жалкой. Ни о каком царском достоинстве вдовствующей царицы даже речи не шло. Прасковья напоминала тех убогих вдов, старух-приживалок, которых бывало немало в домах богатых помещиков: их место – на дальнем конце барского стола, среди малопочтенной толпы таких же, как и она, полушутов и шутих, приживалок, компаньонок различного вида и рода. Если устраивал царь шутовской маскарад, то и царица выряжалась в «зазорный» для ее высокого статуса и почтенного возраста наряд фрисландской крестьянки и участвовала в шутовских шествиях и многодневных попойках, большим любителем которых был, как известно, великий преобразователь России. Но все-таки она больше жалась к жене Петра Екатерине Алексеевне. Вот ее-то, вчерашнюю портомою-простолюдинку, особенно старательно обхаживала старая царица из знатного рода. Она писала ей ласковые до приторности письма, спешила напомнить о себе приветами и подарками – ведь через «государыню матушку-невестушку» Екатерину был самый короткий путь к Петру и милостям его. Ублажала Прасковья униженными просьбишками и любовника императрицы – обер-камергера Виллима Монса. Да и денщикам Петра находился подарок у старой царицы – тоже ведь люди нужные…

Когда же в барском доме вдова-приживалка была не надобна, она скрывалась в своем ветхом флигеле. Там, на отшибе, после всех унижений, она отдыхала, тешилась с многочисленными карлами, дурками, приживалками, вымещая скверное настроение и злобу уже на подневольных и зависимых от нее людях. Так царица Прасковья укрывалась в своем неуютном петербургском доме, если не удавалось вырваться в родное Измайлово. Среди челяди она могла отдохнуть, сбросить опостылевшую новоманирную одежду и всласть покуражиться над холопами и холопками. Между прочим, в ее окружении состоял полупомешанный подьячий и юродивый Тимофей Архипыч – автор бессмертного афоризма: «Нам, русским людям, хлеб не надобен, мы друг друга ядим и тем сыты бываем!» Кто может эту сентенцию опровергнуть? Хотя Прасковья, по старой традиции, была богомольна, но далеко не безгрешна – кровь ее еще не остыла. В 1703 году писавший портреты ее дочерей австрийский художник и путешественник де Бруин наметанным взглядом ловеласа отметил, что царица-то еще ничего себе: бела, дородна, с гибким станом, обходительна и приветлива к мужчинам. Один из них долгие годы пользовался ее особым расположением. Это был стольник Василий Юшков. Случайно на глаза посторонних попало зашифрованное примитивным кодом письмецо Прасковьи к Юшкову, начинавшееся словами: «Радость, мой свет!» Обычно так обращались друг к другу люди, связанные интимными отношениями.

У Прасковьи, как и у каждой барской приживалки, были где-то далеко свои деревеньки, ими управлял наглый приказчик, который под рукой нещадно обворовывал старуху. Его звали Василий Деревнин, и когда в 1722 году он был уличен в злоупотреблениях, то по требованию царицы его доставили в московское отделение Тайной канцелярии, расположенное, между прочим, на Лубянской площади. Дворовые на руках отнесли к этому времени обезножевшую царицу в лубянский подвал и там в ее присутствии, по ее же приказу, жестоко пытали Деревнина. В конце пытки Прасковья приказала облить голову расхитителя царицыных доходов водкой и поджечь. Деревнин, получив страшные ожоги, еле выжил. Дело получило огласку, самим Петром было наряжено следствие, и все участники расправы были пороты батогами за самоуправство: виданное ли дело – такое нарушение законности в заведении на Лубянке, так сказать, в нашей святая святых! Но саму Прасковью царский гнев, разумеется, миновал – мы знаем, у кого трещат чубы!

В начале 1720-х годов Прасковья тяжело заболела, и эта болезнь в конечном счете свела царицу в могилу. Согласно легенде, перед самым концом она попросила зеркало и долго-долго всматривалась в свое лицо, пытаясь, может быть, разглядеть неуловимые черточки приближающейся смерти… А похороны ей действительно были устроены царские: балдахин из фиолетового бархата с вышитым на нем двуглавым орлом, изящная царская корона, желтое государственное знамя с крепом, печальный звон колоколов, гвардейцы, император со своей семьей, весь петербургский свет в трауре. Сигнал – и высокая черная колесница, запряженная шестеркой покрытых черными попонами лошадей, медленно поползла по улице, которую позже назовут Невским проспектом. Поделитесь на страничке

Следующая глава >

10 фактов о строительстве стрелки Васильевского острова в Петербурге

Одним из самых важных проектов в жизни архитектора и рисовальщика Жана Франсуа Тома де Томона стало создание ансамбля стрелки Васильевского острова с величественным зданием Биржи и ростральными колоннами. Портал «Культура.РФ» вспоминает наиболее интересные факты о строительстве и украшении стрелки.

Фотография: Андрей Кекяляйнен / фотобанк «Лори»

Биржа Джакомо Кваренги. История стрелки Васильевского острова началась задолго до того, как здесь появилось здание работы Тома де Томона. В XVIII веке на этом месте уже была Биржа. В 1730-х ее построили из дерева, а в 1780-х решили перестроить в камне. Возведение новой Биржи поручили Джакомо Кваренги. Он спланировал постройку овальной формы с двумя портиками, к которым должны были вести гранитные лестницы. Однако строительные работы шли очень медленно. В землю было забито 10 тысяч свай, на которых успели возвести цоколь и стены, на этом процесс остановился. В казне не хватало средств, а купцам, которые также участвовали в финансировании, новая Биржа категорически не нравилась. Главной претензией было то, что здание не вписывается в городской пейзаж. Кваренги предлагали внести в постройку изменения, но тот не хотел потакать «грубым вкусам».

Кофе как источник вдохновения. В 1805 году новый проект здания Биржи поручили разработать Жану Франсуа Тома де Томону. До этого архитектор не строил ничего столь монументального, а ведь ему, помимо здания, предстояло спроектировать ансамбль всей стрелки Васильевского. По легенде, Тома де Томон долго не мог закончить архитектурный проект. И якобы идея ансамбля пришла к архитектору за утренним кофе. Его жена накрывала на стол и поставила на овальный поднос симметрично две чашки, а между ними — кофейник. Так Жан-Франсуа Тома де Томон представил перед собой всю геометрию будущей площади со зданием Биржи и двумя ростральными колоннами по сторонам.

«Плагиатор» Тома де Томон. Вдохновляли Тома де Томона его же альбомы с зарисовками римских памятников, которые архитектор сделал во время путешествия в Италию. Также Тома де Томон переосмыслил некоторые нереализованные проекты коллег-архитекторов, за что его даже упрекали в копировании чужих идей. Проектируя здание Биржи, Тома де Томон учитывал и архитектурные тенденции того времени — господство классицизма, пожелания купцов-заказчиков, которые видели здание Биржи символом торговой мощи России, и особенности петербургского климата. Монументальное здание строилось с учетом возможного наводнения, поэтому оно было поднято на мощный стилобат — постамент. Расчеты Тома де Томона оправдались. Во время сильнейшего наводнения 1824 года, когда городские набережные сильно пострадали от разлива Невы, вода дошла практически до уровня стилобата, но не прорвалась внутрь здания на стрелке Васильевского острова.

Детище Кваренги — на кирпичи. Проект Биржи Тома де Томона не предусматривал сохранение старого здания. Архитектор предлагал полностью снести его, а строительный мусор использовать для насыпи набережной. Маститый архитектор Кваренги, автор Эрмитажного театра и здания Академии наук, пришел в бешенство, когда узнал об этом. Чтобы примирить зодчих, граф Александр Строганов — руководитель Академии художеств — предложил провести торги. Он рассчитывал, что кто-то захочет купить недостроенное здание Кваренги. Однако желающих не нашлось, и старую Биржу разобрали. При этом удалось сохранить два миллиона кирпичей, которые использовали при строительстве нового здания.

Петербургский Парфенон. Жан Франсуа Тома де Томон хотел построить здание, подобное памятнику античной архитектуры — главному храму Акрополя Парфенону. Свою величественную Биржу Тома де Томон развернул фасадом к Неве. Прямоугольное здание опоясывала колоннада из 44 колонн. К гранитному стилобату, на котором возвышалась Биржа, вели широкие лестницы. Большую часть внутреннего пространства занял огромный главный зал площадью 900 квадратных метров. Один из современников Тома де Томона писал: «Внутренняя зала есть одна из прекраснейших в столице по обширности своей и пропорции».

Строительство стрелки. Жан Франсуа Тома де Томон руководил не только строительством Биржи, но и всего архитектурного ансамбля стрелки Васильевского острова. Мыс полностью «переоборудовали». Перед Биржей появилась полукруглая площадь, к береговой линии мыса досыпали грунт, а на нем устроили полукруглый выступ. Стрелку оформили гранитными спусками к Неве, их украшали большие каменные шары. По легенде, мастер-каменотес Самсон Суханов, который участвовал в декорировании всего архитектурного ансамбля, вырубил их на глаз.

Ростральные колонны — маяки или памятники морской славы. Ростральные колонны на стрелке Васильевского острова были построены одновременно со зданием Биржи в 1805–1810 годах. Свое название они получили из-за того, что на них расположены декоративные изображения носовых частей корабля — «рострумы». Такими традиционно украшали триумфальные колонны еще со времен Древнего Рима. Считается, что изначально ростральные колонны задумывались как маяки — в чашу на вершине должны были наливать смолу и поджигать ее, что указывало путь кораблям, идущим в торговый порт. Однако, возможно, ростральные колонны всегда служили лишь триумфальным памятником, в котором факел горел только по праздникам.

Скульптурное оформление ансамбля. Первоначально создавать скульптуры для архитектурного ансамбля пригласили Федоса Щедрина и Ивана Прокофьева, но за свою работу художники запросили слишком высокую цену. В итоге декорировали Биржу менее известные мастера, чьи имена остались неизвестны. Над главным входом здания разместилась скульптурная группа «Нептун с двумя реками», на противоположном фасаде — «Навигация с Меркурием и двумя реками». Скульптурным оформлением соседних ростральных колонн занимались Жозеф Камберлен и Жак Тибо — они выполнили четыре аллегорические фигуры русских рек — Волги, Днепра, Волхова и Невы. Тома де Томон рассчитывал, что скульптуры будут отлиты из чугуна, однако их вырезали из пудостского камня.

Открытие Биржи без главного виновника торжества. Тома де Томон не дожил до открытия своего грандиозного сооружения. В 1813 году он упал со строительных лесов, осматривая здание Большого театра, и через некоторое время умер от полученных травм. Биржа была открыта лишь в 1816 году: завершить все работы раньше помешала война с Наполеоном. Церемония открытия была такой торжественной, что напоминала национальный праздник. По проекту архитектора Луиджи Руска здание украсили цветными гирляндами, драпировками и статуями.

Новое применение Биржи. В советское время в здании Биржи работал клуб моряков, Энергетический институт и другие организации. С 1939 года до недавнего времени здесь располагался Центральный военно-морской музей. После его переезда здание передали Государственному Эрмитажу.

Лидия Утёмова

История создания ансамбля Стрелки Васильевского острова

Заложив Петропавловскую крепость на Заячьем острове, Петр Первый хотел, чтоб Петербург стал морской крепостью и торговым центром. Но из-за мелководья порт на Петроградской стороне не мог развиваться и было решено его перенести на Васильевский остров. Восточный мыс острова, там, где Нева разделяется на Большую и Малую, получил название Стрелки Васильевского острова. Петр планировал сделать ее деловым и торговым центром.

Территория здесь была возвышенная, поэтому строятся ветряные мельницы-лесопильни. В южной части мыса, на берегу Большой Невы, (сейчас Университетская набережная) сооружается Дворец царицы Прасковьи Федоровны, (сейчас здание Петербургской Академии Наук), а позже – Кунсткамера. В северной части, на берегу Малой Невы, (сейчас Набережная Макарова), строится Дом баронов Строгановых, появляется Гостиный двор.

С целью сделать Стрелку деловым и культурным центром архитектором Доменико Трезини был разработан проект, по которому Главной площадью города предполагалось создать площадь, на которой будет размещено здание Двенадцати коллегий. Площадь называют Коллежской. Строится протяженное здание, состоящее из 12-ти одинаковых частей, длиной 400 метров, ограничивающее площадь с запада. Своим торцом здание Двенадцати коллегий выходит на нынешнюю Университетскую набережную. В нем располагались 10 министерств, Сенат и Синод. Позже это здание передается Петербургскому университету.

С переводом на Стрелку Морского порта в 1720-х гг., в северной части появляются деревянное здание Биржи, Таможня (построена симметрично, зданию Кунсткамеры, сейчас — Музей русской литературы – Пушкинский дом). Идет развитие Морского порта. Когда сюда заходят корабли, на площади идет торговля заморскими товарами и даже экзотическими животными — обезьянами, говорящими попугаями, черепахами.

В 1885 году порт был переведен на Гутуевский остров, поскольку новые корабли с глубокой осадкой уже не могли заходить в Неву.

Биржа на Стрелке Васильевского острова

Центральным зданием архитектурного ансамбля Стрелки Васильевского острова является здание Биржи, построенное по проекту французского архитектора Ж.Ф. Тома де Томон в стиле классицизма. Строительство биржи разбило площадь на две части: западную — Коллежскую площадь, и восточную — полукруглую Биржевую площадь. Позже на Коллежской площади построено здание Клинического повивально-гинекологического института и ту роль, которую отводил ей Петр Первый была окончательно потеряна.

Здание биржи по своим формам напоминает древнегреческий храм и представляет собой прямоугольник на высоком гранитном основании, украшенное со всех сторон строгими мраморными колоннами. Фасад Биржи со стороны Невы украшает скульптура «Нептун с двумя реками». А с противоположной стороны биржи — скульптура «Навигация с Меркурием и двумя реками». С 1940 по 2003 годы здесь располагается Центральный военно-морской музей, ранее находившийся в здании Адмиралтейства (сейчас музей располагается по адресу площадь Труда д.5.). Для создания гармоничного ансамбля перед зданием биржи сооружается искусственная насыпь с полукруглой площадью, выдвинувшая Стрелку Васильевского острова на сто метров в сторону Невы. Был создан эффект контраста объёма Биржи и мощной горизонтальной линии гранитной набережной со спусками к Неве. Созданный полукруглый выступ использовался для парадной пристани морского порта. Пологие спуски к воде были украшены гигантскими гранитными шарами, а стена набережной — львиными масками. По преданию, автор шаров Самсон Суханов вырубил их на глаз, без измерительных инструментов.

От здания биржи расходятся южный и северный пакгаузы, служившие закрытыми складскими помещениями. Сейчас в северном пакгаузе Биржи, на берегу Малой Невы, находится Центральный музей почвоведения им. В. В. Докучаева. В южном пакгаузе размещается Зоологический музей.

Здание Биржи мы можем видеть на 50-ти рублевой Российской банкноте.

Музеи на стрелке Васильевского острова

  • Центральный военно-морской музей (переехал по адресу площадь Труда д.5. в 2003 году)
  • Кунсткамера — музей антропологии и этнографии им.Петра Великого и музей М.В.Ломоносова
  • Зоологический музей
  • Центральный музей почвоведения им. В. В. Докучаева. Находится в северном пакгаузе Биржи. Адрес: 199034, г.Санкт-Петербург, Биржевая площадь, д.6, телефон 8 (812) 328-56-02, 8 (812) 328-54-02.
  • Литературный музей (Пушкинский Дом, Литературный институт русской литературы РАН). Находится рядом. Адрес: 199034, г.Санкт-Петербург), Набережная Макарова, д.4. Телефон 8 (812) 328-05-02.

По мнению специалистов, строительство высотных зданий в районе ДК имени Кирова исказило открыточный вид Стрелки Васильевского острова. Вместе с тем, она была и остается популярным местом народных гуляний. Отсюда нам открывается прекрасный вид на Зимний Дворец, купол Исаакиевского собора, Петропавловскую крепость, Адмиралтейство.

В 2006 году на Неве, возле Стрелки Васильевского острова был открыт самый большой в России плавучий поющий фонтан. В настоящее время фонтан не устанавливается.

Стрелка Васильевского острова в Санкт-Петербурге является одной из самых известных и популярных достопримечательностей северной столицы. Стрелка Васильевского острова — это восточная оконечность Васильевского острова, которая стрелой врезается в Неву и разделяет её на два потока (Малая Нева и Большая Нева). Стрелка замечательна своим удивительным архитектурным ансамблем и живописными видами.

Стрелку В.О. стал застраивать ещё Пётр I. Уже тогда это место было культурным и деловым центром города. По этой причине здесь так много потрясающих по своей архитектуре зданий, памятников и мест отдыха. Сегодня самыми известными достопримечательностями этого места являются Ростральные колонны (высота 32 метра), на которых зажигаются огни в праздники и знаменательные даты. Скульптурные композиции, которые находятся в оформлении ростральных колонн, олицетворяют реки Днепр, Волгу, Волхов и Неву. Также Ростральные колонны украшены носами кораблей, от названия которых (ростр — клюв, лат.) и пошло название колонн.

Стрелка Васильевского острова известна и своей гранитной набережной, которая спускается к самой воде и украшена большими гранитными шарами, а также живописной Биржевой площадью.

Leave a Comment