Тюрьма пресидио модело

Рассказ надзирательницы женской колонии часть1

«Укажи мне Господи путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою.» Псалтырь гл. 142.
Однажды в один из простых рабочих дней, уже после обеда в комнату вошла молодая красивая женщина. Всё хорошо, но уж очень большая. Я с восторгом и удивлением посмотрела на неё.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте хорошая. Небось спортсменка?
— Да, вроде того.
— Проходи, присаживайся. Телом ты здорова и ликом хороша, что же тебя привело сюда?
— Бабушка я жить не хочу и руки на себя накладывать боюсь.
— Камушек на душе?
— Это не камень, это глыба какая-то и носить его у меня уже нету сил.
— Да что же это за беда с тобой приключилась, что и свет белый стал не мил.
— Если я вам расскажу кто я такая вы меня не выгоните?
— Убийца что-ли?
— Да убийца. Я надзиратель женской тюрьмы.
В комнате наступила гнетущая тишина. В мыслях испросив у Господа благословения, дабы не осудить в душе пришедшую я тихонько взяла её за руку, прижала к своей груди и глубоко вздохнув промолвила:
— Я тебя очень внимательно слушаю.
Она сразу как-то осунулась, тело до этого постоянно находившееся в напряжении поникло и из больших глаз потекли обильные слезы. Немного пошмыгав носом она начала своё повествование.
— Зовут меня Ольга (имя изменённое). Мне 45 лет. Родилась и выросла в глубинке России в поселке городского типа, жители которого в основном работали на зоне, находящейся в пяти километрах от поселка. Нас у отца с мамой трое детей. Мать всю жизнь проработала санитаркой в больнице, а отец в охране на зоне. Жили в двухкомнатной квартире в большом барачного типа доме. Своего рода ведомственное жильё для работников тюрьмы. По окончании школы я в областном центре закончила училище на швею и вернулась домой. Дальше учить меня было не за что. Да и младшие наступали на пятки. Ростом, силой и здоровьем как видите я удалась на славу. Мать с отцом не знали как меня прокормить. Ела всё подряд, что только можно было есть. Замуж не предлагал никто и близко. Кому такая громадная нужна. Однажды мать в сердцах увидев пустую кастрюлю из-под борща не выдержала и упрекнула в том, что я скоро и их поем. Она права. Прокормить такую корову на их мизерные пенсии невозможно. Я и решилась. На другой день надев что-то более менее хорошее из одежды я пешком направилась в зону. Думаю может возьмут хоть посуду мыть, а вышло всё по другому.
В воротах спросили – Зачем пришла? И услышав, что хочу устроиться на работу молодые солдатики захихикав пустили на территорию. Стало страшно. Меня привели сразу к начальнику колонии. Небольшой хлипкий мужичёк с колючим, холодным взглядом окинул меня с ног до головы, как вещь на рынке. Потом кому-то что-то приказал по телефону, пригласил меня посидеть и подождать. Вскоре в кабинет вошли две здоровые тётки и ввели в наручниках девчушку, больше похожую на озлобленного мальчика. Мне в руки дали дубинку.
— Сможешь её ударить?
— А зачем?
— Просто ударить и всё. Не думая зачем.
— Нет не смогу.
И вдруг этот злой комок начал визжать и материться.
— Ага, что ссышь? Да я бы тебе эту дубинку вогнала по самое не хочу.
Девочка начала матерно ругаться. Я остолбенела, а потом ухватив дубинку стала её бить. В меня как-будто что-то вселилось. Я била её с таким остервенением, что меня еле смогли оттащить. Не знаю что со мной случилось, но с той минуты кроме зла и ненависти ко всему миру в моём сердце ничего больше не осталось.
Еле достав своей мелкой рукой до моего плеча начальник удовлетворительно похлопал и сказал, что берёт меня на работу и я пошла оформлять документы. Кроме всего прочего узнав о моей семье и квартирных условиях начальник выделил мне комнату прямо в зоне.
— Нечего ходить пешком на работу каждый день так далеко. Питаться тоже будешь здесь сколько тебе влезет.
От такого счастья я готова была убить любого, кто хотя бы косо смотрел на моего благодетеля. Так я начала зарабатывать себе на жизнь. Одежда и еда были бесплатными. Зарплату платили хорошую. Я даже младшим стала помогать. Они меня всегда ждали в гости, как снабженца, но не как сестру. На сберкнижке начала собираться солидная сумма. В своей работе я проявляла особое рвение и усердие. Скоро это почувствовали на себе все заключённые. Если из какой-нибудь камеры или на прогулке в мою сторону неслось что-то на подобие: Сука или зверь. Я смертным боем била всех в камере или тех, кто прогуливался. Вскоре выкрики прекратились. Попадало и храбрым и трусливым и вовсе невинным. Самым наглым и отъявленным портила лицо или после побоев не допускала медика покуда раны не начинали источать зловоние. Вновь прибывших полушепотом предупреждали о монстре среди надзирателей. Поглядывая в сберкнижку я всё надеялась заработать побольше и уйти с этой работы, но тут кто-то там у власти… Ах если бы мне его в руки решил, что народ зажил богато и в один миг людей раздели как проститутку. И у меня как у всех на сберкнижке оказался ноль без палочки. Тут я озверела совсем. Уж кажись и придраться не к чему было. Везде чистота, блеск, дисциплина какой нет ни в одних войсках. Я била их просто так. То за накрашенные губы, то за выщипанные брови. Мне казалось, что жизнь закончилась, а видеть изо дня в день и из года в год только одних воров, убийц и извращенцев у меня уже не было сил. И вот, однажды, мне приказали в актовом зале собрать человек двадцать заключенных. Желательно не грубиянок и аккуратных. Значит какое-то мероприятие, лекция, проверяющий или репортер какой-то приехал. Мои товарки по работе быстренько согнали всех более-менее надежных в зал и приказали сидеть тихо. Не перебивать выступающего. Так как других развлечений кроме работы, телевизора и пожрать у меня не было я тоже пришла в зал и села в первом ряду с краю. Заключенные сидели до того тихо, кажется и дышать перестали. А вот и лектор. Ожидавшие увидеть толстого лысого мужика с портфелем недовольно загудели, т.к. в дверях появилась худенькая, синюшная, в длинной рясе и платке, повязанном чуть ли не на все лицо и закрывающим весь лоб девушка.
— Монашка что-ли? Этого ещё нам не хватало.
— Небось под мужиком не была ни разу.
— Да кто на такую и позарится? Может быть шалава. Натаскалась, а теперь вот святую из себя корчит.
Я чуть повернув голову посмотрела на озлобившихся и расслабившихся заключенных. Все замерли.
— Мир вам сестрички- промолвило это что-то обтянутое кожей.
— Ну ты даешь. Нашлась сестричка. Может с нами хочешь остаться? – Загорланила рядом со мной сидящая с десятилетним стажем отсидки рыхлая деваха.
Я не задумываясь со всего маху ударила её дубинкой по башке. Из лопнувшей на голове кожи хлынула кровь. Зечка заскулила. И вдруг этот скелет в рясе срывает со своей головы белоснежный платок, бежит к только что оскорбившей её женщине и закрывает кровавую рану. То что мы увидели повергло нас в шок. Голова монашки была почти без волос. А с одной стороны, вместо кожи на лице тоненькая розовая плёночка даже видно пульсирующие жилки. Голову побитой мною зечки монашка прижимала к себе правой рукой, левая же висела плетью. Я зная выходки и характер своих подопечных легко, как пушинку переставила нашу странную гостью на её место и сказала, что посторонним запрещено приближаться к осужденным.
— Но ведь она же страдает – пролепетала монашка, прикрывая рукой окалеченную голову.
Я резким движением сорвала с головы одной из заключенных платок и накинула на голову страдалице: — На накинь и не жалей этих уродов. Они сами стали на такой путь.
Монашка ловко одной рукой повязала на голове платок и тут её понесло.
Голосочек оказался чистый и звонкий. Личико порозовело. Эта калека светилась, сияла и выглядела такой счастливой, что у меня вместо жалости появилась зависть. А ведь ей легче живется на белом свете- подумала я. Она любит одного ей ведомого Бога и Богородицу. Её любят в монастыре. А кому нужна я здоровая, сильная и злая как откормленные бультерьер? И говорил этот полузасушенный цветок о земной и посмертной жизни. Смотрю, а мои зечки все носы повесили.
— Так уж в ад попадем?
— Да сестрички. Если не покаетесь и не станете жить по заповедям Божьим, то попадете в ад.
— Ты что пришла нас агитировать в монастырь?
— Нет, мои миленькие. В монастырь берут только искренне раскаявшихся и прошедших многолетние испытания трудностями.
— Мы здесь. Хи-хи. Трудняки.
— Здесь вы трудитесь со злостью и всё что вы сделали пропитано вашим духовным состоянием. А в монастыре все несут послушание кротко. Со смирением, молитвой, обретая при этом от трудов своих радость.
— Ну да. Мы поняли – обретаете оргазм.
В зале поднялся хохот и улюлюкание. Я поднялась, врезала своей дубинкой нескольким наиболее шумным и покрыла их таким матом, что у бедной монашки слёзы полились градом.
— Господи! Прости, вразуми и помилуй творение Твоё.
— Во, во. Понаделал нас, а мы теперь здесь мучайся.
Я с интересом стала слушать и наблюдать за тем, как эта хлипкая хочет наставить на путь истинный всех разом: разъяренных убийц, проституток, наркоманок и просто моральных уродов. Одна из заключенных встала чтобы задать вопрос. Все остальные хихикали и фыркали видя её придуряющуюся и строящую из себя великую страдалицу. Она скорчила жалобное личико и приторно-тоненьким голоском пропищала:
— Сестра. Помолись о моём убитом ребёнке.
Монашечка внимательно посмотрела на кривляющуюся и спросила: Это о каком ребенке? Которого ты утопила в бане или о том, которого задушила пакетом, а потом пританцовывая и поя песню вынесла в мусорный бак? О каком молиться?
Зал ахнул.
— Ах ты сука. А мы тут жалеем её бедную, что невинно осуждена. Да сопли ей вытираем. А ну говори правда это или нет?
Монашка подняла свои глаза к небу что-то прошептала, потом перекрестилась сама и перекрестила всех шумящих. Наступила тишина.
— Страшный грех совершила ты сестра, но ещё страшнее то, что ты не только не каешься, но ещё и винишь родителей, что они не дали тебе тех материальных благ, которые есть у других. И тебе якобы из-за этого пришлось убивать новорожденных деток. Ты же не упрекала себя в том, что живешь во грехе и вместо того, чтобы учиться или работать ты кидалась на родителей упрекая их даже в том, что они тебя родили.
— А что это не правда? Я что просила их меня делать? – понеслось в ответ. — Они себе по молодости состряпали меня, а я теперь всю жизнь мучайся. Лучше бы утопили в ванной.
— Легче всего во всех своих грехах обвинять близких, чем самой трудиться и вести себя достойно. Родители в потустороннем мире будут страдать за свои грехи. А тебя, несмышлёную, нечистые будут то топить, то душить в пакете но при этом ещё и хохотать и петь. Тебе придется в аду претерпевать точно такие же муки, какие терпели твои невинные детки. Только ты не дала им вырасти упрекать тебя, как ты упрекаешь сейчас своих родителей. Будешь плакать и взывать о помощи да только там тебе никто не поможет.
— Ну и что. Это будет где-то там, а я сейчас живу. Да и есть ли оно там это никому не ведомо.
— Вот для этого и пришел Сын Божий Иисус Христос, чтобы указать нам путь в светлый мир, полный любви и радости. И если ты нахождение в заключении называешь жизнью, то что же для по настоящему жизнь?
— Я выйду и уже не буду такой дурой, а рожу от олигарха и буду сидеть у него на шее пиявкой. Будут няньки, слуги, крутая тачка. По куротам буду ездить.
— А на остальных твоих подруг где набрать олигархов? Да и откуда ты взяла, что олигархи дураки. У тебя ни образования, ни стыда ни чести ни совести. В старину о таких как ты говорили: дурной мыслями своими богатеет. Вот покуда будешь мечтать так и жизнь пройдет. На тебя даже убогий не глянет. Родителей ты замучила. Им легче живется пока ты в тюрьме. Неужели у тебя уровень интеллекта такой низкий…
— Это вы у себя в монастыре как роботы лазите, а я знаю что буду делать дальше.
— Моя хорошая мы свою душу и безгрешное тело посвящаем Богу, а ты поступаешь даже не по зверски, а хуже. Ведь ни одно животное родив потомство не бросает его на произвол судьбы, а тем более не убивает.
— Что ты ко мне прицепилась. Это ты никому не нужна калека подзаборная. Небось родители подкинули под монастырь. Теперь вот ходишь корчишь из себя праведницу.
— Родители погибли у меня на глазах. Я благодарна Богу, что помню их лица. Мне было всего пять лет. Благодарна матери и отцу, что не утопили и не убили. Что дали увидеть свет Божий и я познала благодать Божию.
— Да ну. И как же ты сиротинушка в монастыре очутилась?
— Если вам интересно я расскажу.
— Давай рассказывай. Все лучше чем на работу идти.
— Было это двадцать лет назад. Мы всей семьей на городском автобусе поехали в лес за грибами. С нами было ещё человек восемь. Солнце клонилось к закату, когда мы с полными корзинами вышли на дорогу. Помню всё до мельчайших подробностей. Почти по середине дороги, на большой скорости неслась огромная грузовая машина. Дорога была пуста. И вдруг, откуда ни возьмись, вслед за большой машиной показался черный легковой автомобиль. Теперь всё понимаю, а тогда это было как в страшном кино. Легковой автомобиль на немыслимой скорости пошел на обгон фуры, а тут на встречу появился еще один автомобиль. Этот обгонщик не долго думая жмет на газ и старается обойти грузовик с правой стороны. Людей стоящих на остановке он конечно же не видел, а когда увидел было уже поздно. Да и стоявшие увидев летевшую на них машину просто онемели или даже остолбенели от сковывающего всё тело страха. Звук удара тел об машину до сих пор стоит у мня в ушах. Люди попадали как яблоки с дерева. С каким-то стуком и гулом о землю. От сильного удара я отлетела к канаве, но тут же вскочила и покарабкалась к обочине. Моим залитым кровью глазам открылась ужасная картина, но я почему-то не испугалась. Путаясь в человеческих побитых телах стала звать маму и папу. Папу нашла сразу. Он лежал на правом боку с широко открытыми глазами и не видел меня. Я постояла рядом несколько раз позвала, но он не шелохнулся. Пошла дальше искать маму. Мы встретились глазами. Спотыкаясь я побежала к ней. Мама шевелила губами, наверное что-то мне говорила. Но у меня в голове всё шумело и я ничего не слышала. Немного приподняв голову мама взглядом среди лежавших людей искала папу, а когда увидела тихонько охнула и закрыла глаза. Я на четвереньках подползла и залезла ей под правую руку. Мама ещё раз открыла глаза, мягко улыбнулась и прижав меня к себе перестала дышать. Я видела как останавливались машины, что-то говорили люди, потом услышала звук сирен. Ко мне наклонился молоденький милиционер, но увидев мой взгляд в ужасе отпрянул в сторону. Слышала как он просил проезжавших мимо водителей взять к себе ещё живую девочку, т.к. до приезда скорой помощи она может умереть, но посмотрев на мою грязную всю в крови одежду все до единого отказывались. Потом этот же милиционер, да хранит его Господь подошел и начал поливать меня водичкой и чем-то вытирать. Приехала скорая помощь. Сразу подбежали к маме и ко мне. Еле отодрали меня от матери понесли в машину. А дальше пошли одни мучения. Во всем теле поднялась страшная боль. Мне делали уколы, обмыли, потом оказалось что врачи сделали что могли. Дай им Бог здоровья. Сначала спасали детей, а потом взрослых. Из всех стоявших на остановке погибли только мои родители, а остальных врачам удалось спасти. Сначала со мной обращались хорошо. Женщины лежащие со своими детьми подходили к моей кровати, гладили по голове, плакали, а потом снова уходили. Раза два приходила тётя папина сестра, но только кривила лицо. Может ей хотелось плакать, но как я теперь понимаю кому нужна была калека в доме. Приходил милиционер. Сколько буду жить, столько буду за него Богу молиться. Он радовался что я выжила и подолгу разговаривал со мной. Дальше больше. В больнице ко мне привыкли и потихоньку перестали обращать на меня внимание. Если плакала от боли, то начали ругать что такая большая девочка плачет, что мама с папой не придет, они умерли, и я им всем уже надоела. И жить не живу и не умираю. Только вонь от меня по всей палате. Лежала на клеенке, в туалет ходила под себя. Каждая дежурная медсестра старалась спихнуть меня другой. Начало гнить тело. Сначала ягодицы, а потом левое плечо. Это я сейчас понимаю все, а тогда все звала маму и папу. И вот однажды они пришли. Красивые оба и очень родные. Папа поцеловал меня в зашитую голову. Мама целовала ручки и ножки. Идем с нами – сказала мама и взяв меня за руки подняла с кровати. Сестрички миленькие есть рай. Тело моё осталось лежать на кровати, а я совсем другая без боли и ран, крепко держа за руки родителей взмыла в высь.
— Да это у тебя галюны были от уколов.
— Думайте миленькие что хотите, но раз вы попросили рассказать, то слушайте. Мы остановились на краю очень красивой деревни. С одной стороны избы, а сдругой пшеничное поле с очень большими колосьями. Возле каждого домика палисадники с цветами, как на улице, так и во дворе. Везде сады. Если одно деревце уже с плодами, то другое может быть покрыто весенними цветами. Конечно никаких столбов, электричества, антенн, асфальта и многих других прелестей современной цивилизации там нет.
— А как же они созваниваются?
— Очень просто. Человек думает о том с кем ему надо пообщаться, и его мысль мгновенно достигает адресата. Тот тоже это чувствует и можно так разговаривать сколько угодно.
— Ну а дальше что с тобой было?
— Дальше было всё хуже и хуже. Моя живучесть стала раздражать буквально всех окружающих. Ведь они не знали, что мои папа и мама часто забирая меня к себе хорошенько кормили, давали побегать по травке, а самое главное, что я теперь успокоилась. И терпела боль радуясь что вслед за ней придет радостная встреча с родными. Я знала, что есть такое место где у меня ничто не болит.
— Надо было там и остаться.
— Я просила об этом, но мама сказала, что мне оставаться у них ещё рано. Что я должна послужить Господу, чтобы попасть к ним. Мне начали делать какие-то уколы от которых я спала сутками. Прошёл год. И вот, однажды, открыв глаза я увидела, что на меня смотрит мама, только очень молодая. Вся светится. Одетая в белоснежную косынку и платье с большим белоснежным воротником. На шее у неё висел небольшой крестик. – Ты кто? – спросила я. Она охнула и чуть присела. Потом выбежала в коридор и кого-то позвала. В палату вошла красивая, высокая, но очень строгая женщина. Как потом оказалось это была матушка и сестры из близ находящегося женского монастыря. Она очень низко наклонилась к моему лицу, перекрестила и поцеловала в лоб. У меня потекли слезы.
– Забери меня тётенька.
— Заберу. Сегодня же заберу.
У меня в голове что-то зашумело, видимо от радости и я потеряла сознание. Очнулась я от легкого дыхания ветра на улице. Потом сестры рассказывали как матушка сурово отчитала всех в больнице и подписав какие-то бумаги забрала меня в монастырь. Как сказать забрала. Как была гниющая, вонючая так они меня на той простыне и клеенке вынесли из больнице. Я кричала от боли при малейшем резком движении. Кричала только – Забери. Забери. Молоденькие монашки несли меня на своих руках сами почти семь километров до своего монастыря. А когда принесли так со всего монастыря сбежались сестры. Все плакали и молились. Матушка дала распоряжение и меня отнесли в баню. Чувствовался запах завариваемых трав и слышно было потрескивание поленьев в печке. Откуда-то появился батюшка, который помолился, потом что-то влил в воду и было ещё одно чудо когда я последний раз видела своих родителей. Они появились из ниоткуда как всегда крепко держась за руки. Дальнейшее видение осталось в моём сердце на всю жизнь. Вдруг всю комнату в которой мне приготовили купель, озарил яркий свет. И рядом с моими родителями появилась невиданной красоты, как в сказке Царица. Она мягко улыбнулась, посыпала воду чем-то искристым, немного постояла и исчезала. Я хотела всё увиденное рассказать державшим меня, но от тепла принесшего долгожданное облегчение и большой насыщенности воздуха ароматами трав у меня закружилась голова и я закрыла глаза. В больнице меня переворачивали руками в холодных резиновых перчатках и обтирали царапающими тело тряпками пропитанными каким-то едким раствором. После такой процедуры смертельно чесалось все тело. Здесь же меня брали теплыми руками и опускали в настоящую тёплую воду. Одна из сестер держала мою голову в своих руках, а другая остригала всё что выросло и скаталось в сплошной ком волос. Ещё две очень осторожно отмывали всё сгнившее на мне. Тихонько молясь и охая от увиденного ни одна из них не отвернулась и не скривилась от запаха и вида моего ужасного тела. После купания меня положили на чистую простынь и очень аккуратно перенесли в другое здание. В чистой, уютной комнатке очень близко друг к другу стояли две аккуратно заправленные кровати одна выше другой. Та что повыше оказалась моя. Зажмурившись от боли, которую я ожидала при прикосновении тела к матрасу я с удивлением и радостью поняла что меня положили на что-то очень удобное. Матрац был наполнен сеном. Первый раз за год моей болезни под меня не подложили холодную противную клеенку. В комнату вошла та, что забрала меня из больницы.
— Ну как ты? Полегче? Уже не так болит?
— Спасибо. Я видела ту тётю, которая нарисована на картине которая стоит у вас в углу.
— А где ты её видела?
— Возле папы и мамы, она что-то блестящее сыпала в водичку.
— Слава Тебе Царица Небесная. Матушка до самой земли поклонилась к иконе Богородицы. Это была Дева Мария дитятко. Раз Она сама приходила значит будешь жить да ещё и прославишь её, Заступницу нашу. Тебе сейчас дадут козьего молочка. Ты попей и сколько сможешь и засыпай.
Игуменья перекрестила, нежно погладила меня по голове и ушла. Со мной осталась старенькая бабушка-монашка. Она напоила меня молоком и накрыла одеялом:
— Спи, а я тебе молитву спою.
На другой день открыв глаза я увидела в комнате пять сестер. Они все с напряжением и почти со страхом смотрели в мою сторону.
— Думали померла. Ты как уснула, так вот три дня и спала. Матушка сказала не трогать и не будить. Слава Богу жива. Давай дитятко будем тебя снова купать. Тебе же понравилось?
— Да.
Я смогла сесть на кровати, на большее сил не хватило, но и это была большая радость. Меня снова отнесли в баню. Держали в крутом отваре трав. К выгнившим местам приложили какую-то мазь. Весь день возле меня была одна из сестер. Кормили поили, аккуратно поворачивали, то на один, то на другой бок. На ночь принесли новый матрац набитый свежим сеном. Через месяц я уже могла подолгу сидеть. А дальше, сначала держась за руки сестер, а потом и сама начала ходить. Меня выхаживали с христианской любовью и милосердием. Такую добродетель можно встретить лишь в монастыре. Потому что там любовь от Бога, а не из за корысти или страха. Читать и писать тоже научили сестры. Стали брать с собой на службы. А так старались меня пристроить к монастырской кухне. Из больницы приезжали врачи. Слушали, смотрели всё хотели взять какие-то анализы, но матушка не дала и они постепенно оставили меня в покое. Теперь я стараюсь послужить Господу и Царице Небесной, чтобы с чистой совестью и в большой радости воссоединиться со своими родителями на небесах.
Сидящие в зале загудели. Некоторые жалели, а некоторые ругались в адрес монашки. Но заинтересованность была очень высокая. Они начали задавать вопросы крича и перебивая друг друга. Она молчала и почему-то очень внимательно смотрела в мою сторону. Это сейчас понятно почему, а тогда я гаркнула на всех сидящих и построив погнала в камеры. Заключенные начали кричать и звать, чтобы еще приходила. И эта худорба кланяясь уходящих, осеняя их крестом со слезами на глазах громко и звонко кричала:
— Приду сестрички. Приду миленькие. Обязательно приду.
Потом начальник зоны предложил ей пообедать в столовой и сказал, что отвезет в монастырь на машине. Я ещё удивилась, что она такая немощная лазит по зонам одна и ходит по улицам. Но она от еды и помощи отказалась. Мы проводили её за ворота. Оказалось, что она не одна. На улице под забором её ждали две монахини, почти старухи. Я спросила почему они не зашли. А они ответили, что заходить на территорию матушка благословила только их сестру, а им на это благословение не дано. Вот они со смирением и выполняют свое послушание. Я от непонимания и удивления повела плечами и посмотрела на них как на ненормальных. Вот это послушание. Если бы меня так в зоне слушали, а то без мата и дубины, какое там смирение. Монашки все втроем поклонились нам, перекрестились, что-то прошептали и с блаженными улыбками пошли по краю дороги. И как это у них получается. Не евши, не пивши простояв на ногах пол дня и ещё улыбаются. Видела я и не раз постоянно улыбающихся дурачков, но эти то кажется нормальные.
После визита этой изуродованной монашки только о ней и говорили. Кто обзывал, а кто и завидовал её душевному покою и окружающей любви. Я с интересом слушала споры в камерах между заключенными.
— Вот если бы нам тоже в монастыре пожить – скулила тощая туберкулёзница.
— Что, тоже козьего молочка захотела? А ещё что бы тебя купали лелеяли, а ты бы шустро их иконы на лево пустила. Там ведь встают намного раньше нашего. Мне бабушка рассказывала и пашут они как пчелы, да ещё и на службу надо ходить. Там не спрашивают что тебе нравится, а что нет, кто в авторитете, а кто туалеты мыть будет. Куда старшая сказала туда и чешут как зомби и радостные до одурения. Так что сиди и не мечтай о сладкой жизни. Я бы и дня не выдержала такой жизни. Ты вот когда последний раз вообще что-то мыла тут?
— Фу. Для этого лохушки есть.
— А я бы слушалась – подала голос вновь прибывшая заключенная – лучше работать и чувствовать себя человеком, чем жить на воле теперь после отсидки. Это же клеймо на всю жизнь.
— А мать свою алкашку и шалаву ты с собой заберешь?
— Да. Забрала бы. Там ей пить не дали бы, если бы только они нас приняли.
— Вот придет в другой раз эта овца и попросишься с ней в монашенки.
— И попрошусь. После отсидки идти мне всё равно некуда. Ни знакомые, ни родственники на порог не пустят. А в берлогу к матери, так это через неделю опять тут окажусь.
— Ну да. Это ты конечно хорошо придумала, но если в монастырь будут принимать всякий сброд вроде тебя и меня это получится хуже зоны. Здесь мы хоть эту кобылу бешеную боимся, а там видишь ли одна тётка всеми управляет. Попробуй уследи за нами. А за монашек она спокойная чего за ними бегать и дела у них клеятся. Сиди уж чучело огородное, служи нашей «мамке», она тебе «мужа» здесь подберет и может сохранишь здоровье до своего выхода, а там уж как придется, но в основном идем все обратно. Вот у бабки Клеопатры семь ходок и ничего живет и тоже улыбается. Её ни в один дом престарелых после выхода не хотят брать уж очень изобретательная в своих пыточных навыках. Она медсестрой в морге когда-то работала.
«Свежая» заключенная с ужасом посмотрела на сидящую возле окна сухенькую старушку. С виду божий одуванчик, один взгляд холодных колючих глаз выдает внутренний мир садистки-убийцы.
В другой камере, набитой зечками чуть ли не до потолка было очень тихо. Я заглянула в глазок и увидела интересную картину. На скамейке перед входом стоит худющая заключенная, а вокруг неё с сантиметром в руках вертится жилистая высокая портниха. Остальные сидят и с интересом наблюдают за происходящим.
Я подумала, что здесь всё нормально. Бабы и в тюрьме бабы. Но постояв ещё немного услышала такие разговоры:
— А если ей не понравится или скажет, что шили без молитвы или ещё что придумает?
— Значит оставим наряд для нашей Тарани. Будет у нас за проповедницу, а мы ей будем рассказывать о своих блудных помыслах.
В камере все громко засмеялись.
— Не… не откажется. Видели какая на ней одежда уже поношенная. Может после кого-то донашивает или монастырь совсем нищий. Я думаю, что ей понравится.
В этот день я подслушивала разговоры своих «подопечных» почти во всех камерах и везде слышала один и тот же вопрос: как можно быть такой счастливой и спокойной будучи такой калекой и сидя в монастыре?
Прошла неделя. Ближе к пятнице мои девчата начали нервничать и переживать и переспрашивать в очередной раз: Начальник приедет монашечка или нет?
— Да откуда же я знаю, что у неё там в голове? – отвечала я всем.
А в подсознании мне самой хотелось чтобы она пришла, не заболела. При моем здоровье я поняла, что завидую силе духа этой малявки.

Женское лицо тюрьмы: реальная история заключенной женской колонии №2

В 1991 году, когда Кыргызстан стал независимым, Саадат — героине нашего сегодняшнего материала — было всего 30 лет. Она, как и многие в то время, решила заняться торговлей. Чтобы получить первоначальный капитал, продала дом и стала возить товар из Бишкека на Иссык-Куль. В основном это была водка. Торговля шла удачно. Саадат открыла свой маленький магазин в родном селе. Жили в достатке. Но вдруг все изменилось. Причина банальна — у мужа Саадат появилась другая женщина.

Кровавая месть

«Я решила избавиться от соперницы любыми путями, — рассказывает Саадат. — В конце концов решила убить ее, так как другого выхода не видела. Думала, что если она умрет, то моя семья вновь заживет счастливо. И вот как-то мой муж заболел, и торговать в магазин пошла я. Потом закрыла магазин на обеденный перерыв и пошла к ней. Наш разговор перерос в скандал, я ударила ее ножом, которым режут хлеб. Испугавшись, побежала на почту, вызвала милицию и «скорую помощь», которая увезла ее в больницу, а меня закрыли в СИЗО. По счастливой случайности она осталась жива — нож вошел не глубоко. А меня осудили на восемь лет».

Глоток свежего воздуха

«Нас — меня и еще шестерых женщин — привезли в колонию в автозаке. Сначала вышли контролеры — дубачки. Нас посчитали как баранов, затем передали документы администрации учреждения. Привели в барак, который показался нам частным домом. Это было первое впечатление после СИЗО. Выдали чистый матрац, чистые простыни, покормили. Позже нас стали расспрашивать какие-то женщины. Их интересовало, кто мы, за что осуждены и по какой статье. Как оказалось, эти женщины тоже осуждены.

Еще они поинтересовались: есть ли у кого-то высшее или среднее образование? Среди нас оказалась женщина, окончившая финансовый техникум. Она рассказала, что осуждена за перевозку наркотиков. Ее увели, а нас отправили отдыхать.

Я не могла поверить в то, что дышу чистым и свежим воздухом. В СИЗО мы дышали им на гулке — в комнате с высокими стенами, — а вместо потолка была решетка, через которую виднелось небо. При этом рядом все время были контролеры с оружием. Да и такие гулки длились всего 15 минут. В ту ночь я крепко спала», — вспоминает Саадат свой первый день в колонии.

Подруги

«На следующий день пришла надсмотрщица. Сказала, что мы должны убрать вокруг какого-то здания, выделила участок каждой из нас и ушла. Почти сразу к нам подошли несколько женщин, стали расспрашивать, мол, когда мы приехали и так далее. Малолетка, оказавшаяся среди нас, рассказывала, а мы все больше молчали.

Потом нас позвали на чай, точнее, на чифирь. Мне рассказали, что женщина, которая расспрашивала обо всем, моя землячка. Я так обрадовалась, будто родственницу встретила. Она мне потом и рассказала, что село, которое видно из нашей колонии, называется Степное и расположено недалеко от Бишкека.

Вот так прошла моя первая неделя после этапа. Меня и тех женщин, что прибыли со мной, распределили по отрядам. Я попала в третий. В большой просторной комнате стояли двухэтажные кровати. В общей сложности в нашем бараке было около 100 кроватей. В другом здании жили женщины в возрасте.

Фея по имени Жийдеш

«Первые дни мы мучились, поскольку не было ни средств гигиены, ни сменной одежды. В 6 утра мы вставали на проверку, строились, нас считали, после чего мы шли в барак и спали дальше.

Спустя несколько дней меня отыскала женщина, этапированная с нами, та, что была с образованием. Ее распределили в пятый отряд, и она устроилась завскладом. Ее звали Жийдеш.

Она выдала нам семь кусков мыла, один чайник, кипятильник, каждой из нас выдала чистый конверт и раздала тетради с ручками. Мы сразу же взялись писать письма домой. В почтовый ящик кинули незапечатанный конверт с письмом. Их по закону должны прочесть опера колонии и отправить. Я надеялась на то, что мои близкие простят меня и ответят.

Первая зарплата

«Жийдеш как-то принесла картошку, немного мяса, масло сковородку и лук. Еще в одном пакете были домашние боорсоки, варенье и чай. К ней приходила дочь, и Жийдеш решила поделиться с теми, кто был вместе с ней этапирован. Она тут же сказала, что здесь нельзя сидеть сложа руки и предложила работу. Нашей радости не было предела.

С утра мы как обычно встали на проверку, умылись, позавтракали. После этого Жийдеш-эже отвела нас на рабочее место. Я стала мыть полы в конторе, а другие девочки работали на птицеферме. Все шестеро разбирали перья, из которых потом делали подушки.

Оказалось, что все, кто работал в конторе, тоже осуждены, один только начальник являлся вольнонаемным сотрудником. Выглядели эти женщины достаточно опрятно, мне казалось, что их одежда просто сияла. В день мыла там полы по три раза.

С конторскими женщинами у меня сложились хорошие отношения, они дали мне одежду, косметику, зеркало. Посоветовали следить за своим здоровьем, никого не обижать и самой не обижаться. Если у меня было свободное время, я стирала их одежду, сушила и гладила ее. Мне это было совсем не трудно. За это они платили мне и просили не показывать деньги ментам. На них я смогла себе покупать больше мыла, конвертов и делиться с подругами.

Так прошел месяц, нам выдали зарплату. Мы купили чай, масло, картошку и конфеты. Остальные деньги остались на карточке, нам объяснили, что они нам понадобятся, когда мы выйдем на свободу.

Как только мы стали работать, другие осужденные начали нас уважать, здороваться, спрашивать, как наши дела. Кроме того, мы смогли проставиться перед теми, кто нас встретил сразу после этапа.

Я подружилась с женщинами из конторы и меня перевели в пятый отряд. После этого моя жизнь изменилась. Я стала одеваться опрятно».

Письма издалека

«В колонии поняла, что самое дорогое — свобода. Однажды получила письмо от старшего сына. Он писал: «Мама, мы вас любим, но отец не хочет вас впускать в нашу жизнь обратно. Его родственники говорят, чтобы он не подпускал вас к себе, потому что вы осуждены. Мама, я вырасту и обязательно вас освобожу. Я очень по вам скучаю».

Я ревела, не переставая. То, что скучаю по детям, все время скрывала, держала это внутри себя. Получив от сына письмо, чувствовала и радость, и горе. Радовалась тому, что наконец-то получила весточку от родного человека. Горевала оттого, что по своей глупости попала сюда — из за какой-то ревности. Когда ревела, ко мне подошла одна из конторских женщин. Умывая меня, спросила, за что сижу, как попала сюда. Я рассказала все как есть.

Женщина сказала, что потерпевшая не умерла и это моя первая судимость. А значит, что у меня есть шансы на досрочное освобождение. Рекомендовала написать письмо в суд с соответствующей просьбой. Попросила адрес той, кого я чуть не зарезала, и пообещала, что как только выйдет на волю, напишет ей.

И она сдержала слово».

Надежда умирает последней

«Через месяц меня вызвали по радиомикрофону в комнату для свиданий. Я по дороге думала, кто бы это мог быть — брат, сестра, тетя?

Прибежав, увидела потерпевшую, ну ту, кого чуть не зарезала. Она подошла ко мне, обняла и сказала, что хочет помочь мне выйти на волю. Из дома она привезла вареное мясо, хлеб, сахар, конфеты, печенье, нижнее белье и дала 200 сомов на руки. В комнате для свиданий мы проговорили два часа.

Она рассказала, что никаких отношений с моим мужем у нее не было. Выяснилось, что и ее, и моего мужа обманули. Им предложили привезти товар из Бишкека, однако, получив деньги, люди скрылись. Частые встречи были связаны только с этим, а рассказать правду, муж побоялся. И его плохое настроение было связано только с этим.

Принесенную дачку я отнесла в контору. После работы мы все собрались, накрыли стол. Как оказалось, та женщина, которая меня успокаивала, объяснила потерпевшей, что я раскаиваюсь и хочу получить шанс исправить свою ошибку. Она написала ей, что и как нужно делать для того, чтобы меня выпустили на свободу условно досрочно. С того дня я жила одной надеждой».

Неподдельные истории

«Контингент осужденных женщин — самый разный. Кто-то сидит за то, что убила мужа, кто-то — за мошенничество. Есть те, кого осудили за наркотики, разбой, вымогательство, но больше всего воровок.

Вообще в колонии женщины мало чем отличаются от тех, что на воле.

Здесь не было такого понятия, как общак или еще что-то, как в мужской тюрьме. Если происходят разборки, драки или ругань, то сразу же закрывают в карцер на наделю. Такие случаи тут нередки. Они могут произойти из-за тех же слухов. Есть и такой обычай: женщина, которая выходит на свободу, обязательно должна поставить на общий стол чай, сахар, масло.

Я познакомилась с девушкой, которая попала в эти места по глупости. Ее подставила подруга, пообещав ей светлое будущее. Они собрали в коробки коноплю для продажи в столице, но на посту их задержали. Арестовали обеих. Но родители той подруги дали взятку судьям, а моей собеседнице дали 10 лет колонии.

Таких историй тут много. Кто-то сам признается в совершении преступления, а из кого-то признания выбивают, кого-то подставляют — подкидывают наркотики для выполнения плана.

Были среди нас три сестры. Они убили богатую девушку и сняли с тела украшения. Их подельниками оказались двое мужчин, которые сидят на мужской зоне.

Сидели со мной и интеллигентные люди — преподаватели, бухгалтеры и так далее. Были и заведующие столовой, завхозы, заведующие фабрикой… Их тут называли маслократами. Я завидовала им немного, поскольку к ним постоянно приходили родственники, они получали письма… Они все равно оставались кому-то нужны.

Я разговаривала с женщиной лет 50. Она работала на почте. Сама родом из Иссык-Куля. Однажды в отчете она перепутала цифры. Написала не 10 тыс. 750 сомов, а 10 тыс. 75 сомов. В итоге пожилые люди не получили своих пенсий. Вот и дали ей 12 лет тюрьмы.

Была девушка по прозвищу Чупа. Ее так назвали за то, что та однажды украла из магазина чупа-чупсы, за что и села в тюрьму.

Еще одна женщина села за убийство мужа. Он пришел домой в нетрезвом состоянии. Стал ее избивать, рвать на ней одежду. Проснувшимся от шума и крика детям приказал идти спать, угрожая убить всех. Та схватила нож и ударила его, сама не помня, как это произошло. Вызвала «скорую», но муж скончался по дороге в больницу. Ее арестовали, вменили статью «Необходимая самооборона» и дали всего четыре года колонии усиленного режима. Но детей, которых она оставила на попечение его родителей, сдали в детский дом.

Слушая эти истории, думала, зачем же я так поступила? Кто я такая, чтобы забирать у человека жизнь? Мы с мужем вроде не особо ругались, и, в принципе, можно было его понять».

Встреча с детьми

«Так прошло четыре месяца. Учитывая время, что я провела в СИЗО, меня отпустили на условно-досрочное освобождение. Выдали оставшиеся на карточке деньги за мытье полов и я прямиком отправилась домой — к детям. Но там меня никто не принял. Муж уже собрался жениться на другой женщине, детей он мне не отдал. И я была вынуждена уехать в Каракол, где зарабатывала тем, что готовила ашлям-фу. Ежедневную выручку копила, чтобы покупать одежду себе и детям. Старалась помогать им как могла. Позже уехала в Казахстан на заработки, вернулась обратно в Каракол, купила там двухкомнатный дом и вновь попыталась забрать детей, но ни бывший муж, ни его родня не согласились отдать их мне. Единственное, разрешили видеться с ними. Так они и растут в двух домах — основное место жительство у них было у отца, а на каникулы и праздники приезжают ко мне».

Проект идеальной тюрьмы И. Бентама

Внутренний двор бывшей тюрьмы Килмэнхем в Дублине

Паноптикумом называется проект идеальной тюрьмы Иеремии Бентама, в которой один стражник может наблюдать за всеми заключёнными одновременно; этот проект был изложен Бентамом в труде «Паноптикон, или инспекционное учреждение: описание идеи нового принципа строительства, применимого к предназначенным для содержания под надзором любых категорий граждан учреждениям любого типа. А именно: пенитенциарных учреждений, тюрем, промышленных предприятий, работных домов, домов призрения, лазаретов, фабрик, больниц, домов сумасшедших, а также школ с планом управления, созданным для этого принципа. Сочинение представляет собой серию писем, отправленных выпускником линкольновского университета господином Джереми Бентамом своему другу в Англию из города Кричев в 1787 году».

Тюрьма «Пресидио Модело», внутренний дворик одного из зданий — декабрь 2005

В проекте тюрьма представляет собой цилиндрическое строение со стеклянными внутренними перегородками. Стражник находится в центре, но невидим для заключённых. Узники не знают, в какой именно момент за ними наблюдают, и у них создаётся впечатление постоянного контроля. Таким образом они становятся идеальными заключёнными. Эту систему наблюдения можно применять и в тюрьмах, и во всех других учреждениях, где объединено большое количество людей: работных домах, фабриках, заводах, школах, сумасшедших домах, чему посвящён ряд глав трактата Бентама (письма № 17—20). Центральная идея организации всех этих социальных институтов сводится к контролю за деятельностью людей в целях наблюдения за их воспитанием и перевоспитанием, а также воплощения принципа «общественного блага».

Одна из известных реализаций подобного проекта — тюрьма Пресидио Модело на кубинском острове Пинос (ныне — Хувентуд), где с 1953 по 1955 год содержался Фидель Кастро. По принципу паноптикума была построена испанская тюрьма Карабанчель в одном из предместий Мадрида, где во времена диктатуры генерала Франко содержали политзаключённых, а также барселонская мужская тюрьма Модело.

Паноптикум в философии М. Фуко

При разработке концепта власти французский философ Мишель Фуко использовал принципы паноптикума Бентама. Паноптикум придаёт социальной реальности свойство прозрачности, но сама власть при этом становится невидимой. Фуко обращает внимание на то, что паноптикум изначально был моделью для многих государственных учреждений, и видит в нём технику контроля над всеми формами деятельности. В представлении Фуко власть оказывается простым ограничителем свободы, границей её осуществления. Власть прежде всего представлена в больницах, тюрьмах, учебных заведениях. Тюрьма — идеальное пространство для осуществления власти. Определённым образом организованные помещения тюрем позволяют осуществлять надзор над заключёнными (объектами власти). Фуко приводит пример «дисциплинарной мечты», в которой воплощается стремление власти всё видеть, оставаясь невидимой, и всё учитывать, оставаясь анонимной, где паноптикум — это не просто инструмент, используемый вне и независимо от него сформировавшимися властными отношениями, но и сам способ организации и функционирования власти. Фуко видит в паноптикуме наиболее концентрированное выражение принципов дисциплинарной власти. Он отмечал в своей работе «Око власти» (1977):

Поражает однако же то, что подобная забота существовала задолго до Бентама. Кажется, что один из первых образцов подобной обособляющей видимости был использован в Парижском военном училище в 1751 году в отношении дортуаров воспитанников. Каждому из слушателей полагалась застеклённая клетка, где его можно было бы видеть на протяжении всей ночи, однако сам он не мог иметь никаких контактов со своими однокашниками, ни тем более с родными. Кроме того, чтобы у парикмахера была возможность причёсывать каждого из воспитанников, не соприкасаясь с ним телесно, существовал весьма сложный механизм: голова ученика просовывалась через особое окошко, а тело оставалось по другую сторону стеклянной перегородки, позволявшей видеть всё, что там происходит. Бентам рассказывал, что мысль о паноптикуме пришла в голову именно его брату, посещавшему военное училище.

По мнению Фуко, прообразом паноптикума Бентама также могли послужить зверинцы, предназначенные для развлечения царственных особ. В Версале некогда существовал один такой зверинец, построенный архитектором Луи Лево.

Трактовка паноптикума в работах Фуко дала возможность антиглобалистам, критикам Google и социальных сетей усматривать воплощение замысла Бентама в виде «общества наблюдения», установившегося благодаря современным системам контроля (камеры наружного наблюдения и системы сбора информации о пользователях).

> См. также

  • Кунсткамера
  • Пенитенциарная система
  • Надзирать и наказывать
  • Власть (концепт)

Рассказы про это с женщинами в зоне

Сергей готовится к встрече в колонии с женой Галиной. Он уже закупил все, что нужно для 30-килограммовой передачи. Осталось приобрести каких-нибудь сладостей на время трехдневного свидания — ягод, фруктов, мороженого.

На встречи в колонию Сергей ездит уже третий год. Еще через три года закончится и срок наказания. Приговор, который получила Галина, — девять лет лишения свободы. Столько же получил и ее первый муж, с которым они проходили по одному делу. На сегодня Галина отсидела шесть лет. Первый ее брак дал трещину еще до ареста. Через пару лет, когда супругов уже распределили по разным зонам, стало ясно, что им даже и писать друг другу не о чем.

Сергей — второй Галинин муж. Умудрились как-то познакомиться на этапе. Молодой мужчина получил тогда два года лишения свободы. Начали переписываться. Если письма идут из зоны в зону, это всегда проблематично. Но наладили связь через волю. После отсидки Сергей приехал к Галине на короткое свидание. Вскоре расписались. Муж старается всячески поддерживать жену, как морально, так и материально. «Когда наши близкие за решеткой чувствуют, что они нужны на свободе, то и время в неволе летит намного быстрее», — говорит он. В свою очередь, Галина почти в каждом письме к мужу пишет, какая она счастливая, ведь, наконец, поняла, что значит жить.

Для тех, кто далек от тюремных реалий, эта короткая история — якобы из сериала «Санта-Барбара». Однако каждый, кто сидел, скажет вам, что в тюрьмах случается и не такое. Хотя и редко.

На свидания с осужденными женщинами приезжают, как правило, их матери, реже — отцы. Более редко — супруги, тем более с детьми.

Согласно опубликованной несколько лет назад статистике, показатель посещения родственниками заключенных женщин составляет максимум 7-8%, в то время как в мужских колониях он раз в 10 выше.

«Зачем им свидания, зачем?»»Если супруги чаще всего ждут мужей, то мужчины — намного менее терпеливы, — искренне говорит Сергей. — Чем дольше срок, тем значительно меньше шансов сохранить отношения». Он объясняет это тем, что мужчины долго без секса не могут, а потому, когда жена сидит за решеткой, чаще всего они заводят себе новых спутниц жизни.

Сергей убежден, что длительные тюремные свидания должны быть все же гораздо чаще, чем раз в полгода. Также он считает, что право на длительное свидание с близкими людьми должны иметь и так называемые холостяки.

Правозащитники ссылаются на опыт шведской пенитенциарной системы, где заключенные, независимо от того, в браке они или нет, могут каждую неделю встречаться в тюрьме со своими близкими .»Если говорить про наши длительные свидания до трех суток (один-два-три раза в год), — это абсолютно недостаточно. Здесь же возможность еженедельно встречаться со своими семьями. Прямо говоря, есть возможность какой-то физиологической разрядки, что тоже важно. Человек таким образом постоянно ощущает связь со своими родными. К тому же родственники не должны думать, как и за что собрать очередную посылку для сидельца. Здесь, в Швеции, где заключенные обеспечены буквально всем, такой проблемы просто нет».

Подобное ограничение свиданий, а также вынужденный отказ от секса в фертильном возрасте ведет к нарушениям гормонального цикла, сказывается на психическом состоянии, создает в тюрьмах атмосферу значительного сексуального напряжения.

Лесбийской любовью охвачено больше половины сидящих женщин.

Согласно исследованиям психологов Московского научно-исследовательского центра психического здоровья, проводимым в учреждениях российской тюремной системы, женщина в тюрьме по причине отсутствия необходимых тактильных контактов с близкими и эмоциональных связей «ломается» еще гораздо быстрее, чем мужчина. Психика у женщин не выдерживает уже после 2-х лет принудительного отрыва от дома, родных, семьи, у мужчины же это происходит после 3-5-ти лет. Нередко в таких условиях вместо настоящего чувства женщина, нуждающаяся в нем, начинает искать некий суррогат чувства.

Как утверждают исследователи, вынужденной лесбийской любовью в России охвачено больше половины женщин в тюрьме. Подобная картина характерна для большинства женских исправительных учреждений, объясняет бывшая осужденная Мария, которая два года отсидела в колонии.

Мария: «Многие имеют такого рода связи. Особенно среди тех, кто повторно долго сидит. Те, кто имеет короткие сроки, могут только слегка попробовать подобную любовь. Некоторые обходятся и вообще без секса. Однако среди сидящих долгие сроки такие связи имеют больше половины. Все подобные отношения возникают абсолютно добровольно. Никого никто не насилует».

Как рассказывает Мария, в женских тюрьмах распространены 2 вида подобного партнерства.

Мария: «1 — это так называемые «половинки», они себя идентифицируют как женщины и, выглядят соответственно по-женски. 2-й вид связи — когда женщины выполняют уже мужскую и женскую роль. Первые из них похожи очень на мужчин. Я когда первый раз увидела подобную женщину в СИЗО, подумала, что ошибочно в камеру посадили какого-то парня.

Таких женщин называют «коблы» либо «ковырялки». Лица у них в шрамах, волосы короткие, грубый голос. Не знаю, как получается так, что женщина изменяется полностью. «Коблы» оказывают знаки внимания некой девушке. У них это как на самом деле настоящая семейная пара. Так называемый мужчина будет оберегать свою любовницу, ревновать ее. Причем сцены ревности происходят конкретные, нередки драки-споры. После освобождения из тюрьмы «коблы» иногда делали все, чтоб обратно вернуться. Ведь там осталась так называемая жена. Настолько сильная любовь была. Если обе женщины на свободе, то очень часто они продолжают и на воле жить вместе. Иногда пара воспитывает ребенка одной из них совместно. Бывает, что даже рожденного в тюрьме».

«Откуда берутся дети?»

По словам Марии, характерные для общества демографические проблемы ничуть не коснулись женских зон. Зечки рожают совсем нередко.

Но откуда в колонии берутся дети, от кого? Как говорит Мария, женщины беременеют еще на свободе, как раз перед СИЗО. Некоторые становятся беременными еще в колонии после длительных свиданий с супругами. Бывают и другие варианты.

Мария: «Сексуальные связи с мужчинами также у нас на зоне случались. Например, с вольнонаемными рабочими. Когда шла где-то стройка. Но, правда, подобные случаи чаще пресекались. В результате тех рабочих увольняли, женщины получали различные штрафные взыскания. Самый последний момент: когда при мне строилась поликлиника, то девушкам запрещалось даже близко подходить к тем рабочим, надевать короткие юбки и таким образом провоцировать мужчин. Насколько знаю от самих девушек, пытаются вступить в контакт на фабрике с так называемыми «химиками». Пытаются организовать звонок, чтобы встретиться в каких-то подсобных помещениях. Но в последнее время на фабрику набрали очень молодых и напуганных, которые от этих девушек буквально бегут. Раньше, как мне рассказывали зечки со стажем, в отдельной камере можно было встретиться с мужчиной-узником 50 «у.е.». Сейчас это практически невозможно — все под видеонаблюдением».

Вспоминая кормящих женщин в тюрьме, Мария говорит, что далеко не каждой из них знакомы материнские чувства. Девушка считает, что большая часть этих осужденных рожает ребенка по конъюнктурным причинам, ради различных привилегий. Это прогулки без ограничений на свежем воздухе, улучшенное питание — молочные продукты, больше свежей фруктов, овощей. Плюс регулярное медицинское обслуживание. Такое, правда, можно сказать о зоне. В СИЗО же беременным гораздо труднее — они живут, как все остальные.

Мария: «Кроме того, некоторые такие женщины, как матери младенцев, могут даже рассчитывать получить условно-досрочное. Они получают при освобождении определенную материальную помощь — деньги, игрушки, вещи. Сами же, когда из тюрьмы выходят, нередко просто берут и бросают своих детей … Чаще на вокзалах. Такое случается в первые часы после освобождения».

Как отмечают в своих исследованиях российские эксперты-психологи, очень редкие истории тюремного материнства имеют счастливый конец. Сама система в бывших советских республиках построена так, что для человека, который освободился из тюрьмы, нет никаких условий, чтобы найти себе хоть какое-либо место в жизни. Поэтому обычно бывшие осужденные женщины, у которых развиты материнские чувства и которые никому не собираются отдавать своего рожденного в тюрьме ребенка, с ностальгией вспоминают на свободе то время, проведенное вместе с малышом в колонии. Пусть это была несвобода, но в их маленькой семье было все необходимое для существования.Существуют в условиях российской пенитенциарной системы также дома для детей осужденных матерей. Рассчитаны они на малышей от нуля до трех лет. Насколько целесообразно удерживать детей с самого их рождения в тюремном «доме малютки», не лучше ли это делать в таком же учреждении на свободе, пока не выйдет из тюрьмы мать?

Знакомый журналист, побывавший в женской колонии несколько лет назад на Дне открытых дверей, отметил, что тюремный дом напоминает частный детский сад. Стены комнат разрисованы сказочными персонажами, в комнатах — деревянные детские кроватки. Есть музыкальный зал и помещения для игр, детский дворик с беседками, клумбы с цветами, площадка с качелями. Все проблемные дети, которые унаследовали от матери те или иные болезни, а таких большинство, — под пристальным вниманием невролога, педиатра, медсестры, воспитателей. Их состояние здоровья потихоньку восстанавливается.Тогда журналисту удалось пообщаться и с некоторыми мамами. Одна из них, осужденная Алла, в разговоре с коллегой очень переживала, как ей больно видеть своего ребенка за «колючкой». Алла забеременела в колонии во время свидания с мужем. Сначала тот очень ободрял ее, писал, приезжал. А потом исчез. Говорят, у него появилась новая пассия. Ни дня, говорила Алла, ее не покидали мысли, что жизнь дочери начинается с зоны.

Женщина, однако, была уверена, что все же поставит дочь на ноги, даст ей и воспитание, и образование. Она надеялась, что такого опыта у нее в жизни больше не будет. Однако и скрывать его от дочери, говорила, она не станет.

Интересно, как сложилась судьба этой мамы и ее дочери? И вместе ли они теперь?

Мария: «Разумеется, бывает по-разному. Есть случаи, когда женщины в колонии дрожат над своими детьми, а потом выходят и могут пропить все детские вещи. Ведь если мать с ребенком освобождают из колонии, то обеспечивают ребенка и коляской, и одеждой, и питанием на первые недели. Бывают такие матери, которые сразу пропивают это. Однако в основном, подчеркиваю это слово, матери очень любят своих детей. Ребенок очень стимулирует на то, чтобы стать ответственной за его судьбу, ведь другого хорошего, как этот малыш, у них нет».

Однако вернемся к исследованиям психологов Центра психического здоровья. По их выводам, после двух-трех лет заключения у многих женщин, в том числе и у женщин-матерей, в сознании происходят определенные метаморфозы. Вопреки здравому смыслу и врожденной жажде свободы, ощущение наказания исчезает, блекнет — и уже им кажется тюрьма домом, единственно приемлемым для их существования, из которого им страшно да и нет нужды выходить в этот мир, где никто тебя не ждет. Кто-то, осознавая это, примиряется и начинает внедряться в эту привычную уродливую среду, приспосабливается, лукавит, а кто-то впадает в безразличие, отчаяние, тоску, злость на все и всех …

Если вам понравилась статья, посоветуйте ее своим друзьям!

Тюремный роман

Темой «женщины в тюрьме» я увлекаюсь довольно давно. К сожаленю, на эту тему почти нет рассказов в сети. За исключением, отчасти «Протоколов…», но там своя специфика. Давно думал что-нибудь накропать, ну и вот, что то получилось. Заранее прошу не ругать слишком сильно, тема-то довольно сложная.

Yurew

Глава 1

Ослепительное полуденное солнце. Внутренний двор специальной тюрьмы повышенной строгости нагрет как исполинская духовка. Казалось, сам воздух пропитался жаркими лучами. Каменный мешок глухих стен сто на сто футов, усеянный крупным гравием, стальные ворота, нагретые так, что на них можно было жарить яичницу.

Пронзительно заскрипев ворота открылись, и во двор въехал тюремный автомобиль-фургон. Рослый охранник с черными от пота подмышками, сопя и отдуваясь, вылез из кабины. Чертыхаясь, он подошел к задней дверце, и отомкнул замок.

— Приехали. Ну, шлюшки, вылезайте и построились!

Из фургона одна за другой вылезли четыре девушки. Руки каждой были заведены за спину и скованы наручниками, на босых ногах блестели ножные кандалы. Звеня кандалами по гравию, девушки выстроились в шеренгу. Все они стояли низко опустив головы, и тяжело дыша от жары. Трое суток в фургоне, трое суток издевательств и унижений сломили их волю, и сейчас они были готовы на что угодно, только бы избавиться от конвоиров и хоть на мгновение попасть в прохладу.

Первой стояла высокая смуглая девушка по имени Ивонна. Черные, как смоль волосы, сейчас грязно-серого цвета, были забиты пылью. На Ивонне была футболка, разорванная спереди почти до пупа, и обтягивающие округлую попку, джинсовые шорты. Второй была Мадлен. Стройная и белокурая, Мадлен была в легком, цветастом платье без рукавов. Совсем молоденькая, шестнадцатилетняя Лиза стояла и тихо плакала. На Лизе была короткая юбочка и топик, причем последний был задран так, что девичьи груди девушки, увенчанные острыми сосочками, были обнажены. Наконец последней стояла красивая женщина лет тридцати пяти. Она единственная была в чулках, теперь грязных и рваных. На женщине было очень красивое серебристое платье. Она единственная не сказала своим товаркам по несчастью свое имя, и девушки прозвали ее «аристократкой».

Охранник удалился в помещение тюрьмы, оставив девушек стоять на солнцепеке. Немилосердное солнце обжигало руки и ноги, в горле пересохло. Особенно страдала Лиза, так как жгучие лучи жгли ее нежные груди.

Прошел час. Дыхание девушек стало прерывистым, едкий пот заливал глаза. Наконец заскрипел гравий и появился охранник. Насмешливо оглядев заключенных, он произнес:

— Ну что, леди! Пошли за мной, вас там уже заждались.

Подталкиваемые охранником, девушки прошли в «приемную». Холодный кафельный пол, тихо гудит кондиционер. Из-за массивного стола встала высокая, фигуристая женщина в форме. Гладко зачесанные волосы, холодный взгляд. На поясе форменной юбки наручники и резиновая дубинка. Женщина внимательно оглядела выстроившихся возле стенки девушек и повернулась к охраннику.

— Вот, мэм, принимайте четырех цыпочек. Все в целости и сохранности.

— Хм, что в целости – вижу. А вот насчет сохранности…

— Не, мы только так, побаловались слегка!

«Вот козел!» – подумала Лиза. Она помнила, как трое охранников изнасиловали Ивонну прямо на глазах остальных девушек.

— Ладно, вот вам накладная, можете идти.

Дождавшись, пока охранник покинет помещение «приемной», женщина повернулась к осужденным.

— Итак! Леди, вы находитесь в тюрьме повышенной строгости. Запомните раз и навсегда! Вы здесь никто и ничто! С вами могут делать все, что угодно! Любые приказания персонала тюрьмы должны выполняться беспрекословно!! Малейшее неповиновение будет очень строго наказываться, вплоть до смертной казни в исключительных случаях. Ясно?! И не забывайте – на время вашего заключения вы лишены всех гражданских прав! Я понятно выразилась? Прекрасно, молчание – знак согласия! Я заместитель начальника тюрьмы. Можете называть меня — Госпожа Эльза! И не забывайте при обращении добавлять «мэм»!

Госпожа Эльза подошла к столу и нажала на звонок. В открывшуюся дверь вошел молодой человек в форме надзирателя.

— Луис, снимите с них кандалы и наручники.

Кивнув головой, Луис стал снимать оковы с заключенных. При этом сначала он снимал ножные кандалы, затем, разгибаясь, проводил рукой по ногам девушек. Дойдя до Лизы, и сняв с нее кандалы, он приподнял ее юбочку и погладил девичьи ягодицы, прикрытые тонкими трусиками. От неожиданности, Лиза вздрогнула и попыталась увернуться, но тут послышался голос Госпожи:

— Стой смирно, не дергайся!

Лиза замерла. К счастью, Луис не стал больше ее лапать и, сняв наручники, перешел к «аристократке». Наконец оковы были сняты со всех девушек. Те немедленно стали разминать затекшие руки, а Лиза первым делом одернула топик.

— Спасибо, Луис. Пока можете быть свободным. Ну а теперь познакомимся поближе. Я буду вас называть, а вы подходите ко мне!

Госпожа Эльза взяла со стола первое дело.

— Так, Ивонна Суарес. 25 лет… рост… вес. 4 года тюрьмы за торговлю наркотиками. Угу, ясно. Раздевайся!

Ивонна молча стянула футболку. Ее полные груди с ярко-красными, крупными сосками были в синяках. Палец Госпожи Эльзы уперся в один из них:

— Что это?!

— ….

— Я спрашиваю, что это?!!!

— Охранники.

— МЭМ !!!!

— Охранники, мэм.

— Насиловали?

— Да, мэм.

— Сколько их было?

— Трое, мэм.

— Ясно, ладно, продолжай. Ну, что вылупилась?! Догола раздевайся!

Слегка покраснев, Ивонна стянула шорты. Под ними оказались черные, атласные трусики. Вздохнув, девушка взялась за резинку, и последний клочок одежды упал к ее ногам. У Ивонны были красивые округлые бедра, тонкая, гибкая талия. Лобок покрывала густая черная «шерстка». Стыдясь своей наготы, Ивонна низко опустила голову, и прикрыла руками низ живота. Тут же раздался резкий окрик:

— Ну, голову поднять! Руки за голову! Быстро!

Вздрогнув, Ивонна завела руки за голову и высоко вздернула подбородок. От этого ее груди приподнялись и уставились сосками на Госпожу Эльзу. Та удовлетворенно улыбнулась:

— Встать в строй, рук не опускать! Так, следующая. Мадлен Уотерс, 23 года, 3 года за торговлю краденым! – Госпожа Эльза подняла голову, — ну, чего стоишь? Ко мне! Раздевайся!

Нехотя Мадлен потянула платье через голову. Под платьем на ней были голубые лифчик и трусики. Заведя руки за спину, девушка расстегнула застежку лифчика и бросила тот на пол. На удивление груди у Мадлен оказались совсем маленькими, девчачьими с которыми резко контрастировали крупные набухшие соски коричневого цвета. Сняв трусики, Мадлен, не дожидаясь приказа, высоко подняла голову, и завела руки за нее. Волосы на лобке почти отсутствовали, поэтому отчетливо выделялись чуть припухлые половые губки.

— Та-а-ак! Значит, краденым торгуете, мисс! Или уже миссис?

— Я не виновна! Это все подстроили, чтобы…

— Стоп, стоп, милая леди! Ты хочешь сказать, что наше правосудие плохое? Тебя, бедную такую, несправедливо осудили?!

— Да, это так!

— МЭМ !!!

— Это так и есть, мэм!

— Угм! А ну-ка, наклонись! Ладони на колени, живо!

Удивленно посмотрев на Госпожу Эльзу, Мадлен приняла требуемую позу. Девушка стояла согнувшись, слегка оттопырив свою попку. Госпожа Эльза взяла со стола гибкий, пластиковый стек. Обойдя заключенную со спины, она с силой хлестнула стеком по ягодицам Мадлен. Девушка взвизгнула. Тут же последовал второй удар, после которого Мадлен с криком рухнула на колени. Третий пришелся по спине скорчившейся девушки. Госпожа Эльза взмахнула в четвертый раз, но тут раздался крик наказуемой:

— Не надо! Прошу! Не надо! Я виновна, я признаю, я…

— Хм, хорошо! Думаю, урок пойдет тебе впрок. Запомните вы, сучки, здесь невиновна только я! Ясно вам!!! Встать, в строй! Следующая!

Лиза на ватных ногах подошла к Госпоже. Жестокая расправа над Мадлен перепугала ее до смерти.

— Так. Лиза Маккарти, 16 лет…рост, вес. 2 года за кражу! Раздевайся!

Глядя на госпожу Эльзу, как кролик на удава, Лиза быстро стянула топик, расстегнула и стащила юбку и, наконец, сняла трусики. Заведя руки за голову, и высоко вздернув подбородок, она стояла, чуть дыша от страха. На её, еще по детски угловатом теле, выделялись упругие груди второго номера с острыми розовыми сосочками. Треугольник русых волос покрывал лобок девушки. Госпожа Эльза похотливо рассматривала это невинное существо, волею судьбы занесенное к ней в тюрьму.

— Хм, красивенькая! Целка?

— Я не понимаю…

— С мужиками, говорю, спала?

— ….?

— Вот глупая! Девственница, спрашиваю!

— Да, мэм, — щеки Лизы покрыл румянец.

— Ладно, становись в строй. Следующая!

«Аристократка» до этого с презрением наблюдавшая за «знакомством» вышла из строя. Глаза Эльзы впились в тонкое лицо заключенной.

— Та-а-ак, что тут у нас? Опачки, ни черта себе! Маргарита Буше, графиня Бовэ, 28 лет! Находится в предварительном заключении по обвинению в убийстве своего мужа, Мишеля Буше! Марго, это ты?!!

— Да, Эльза, как видишь это я!

— ГОСПОЖА ЭЛЬЗА!!! Что-ж, раздевайся!

— Но Эльза, я не….

— Заткнись и раздевайся, живо!!! Запомни, мы не в пансионате! Или хлыста захотела? Живо, говорю!!

Как в замедленном кино Маргарита Буше стала стаскивать с себя чулки. Затем последовало платье, когда-то красивого серебристого цвета, а теперь грязное и пыльное. Под платьем была умопомрачительно короткая кружевная сорочка, едва прикрывавшая пышные груди молодой женщины, и такие же кружевные трусики. Маргарита умоляюще посмотрела на госпожу Эльзу:

— Эльза…госпожа Эльза, разреши…те мне оставить хоть белье, …мэм.

Эльза вплотную подошла к Маргарите.

— А помнишь, как ты отвергла мои ухаживания? Там, в пансионате! Ты сказала, что я тебе не ровня и трахалась со всеми породистыми сучками, только не со мной. А ведь я тебя боготворила! Помнишь?! Так вот, теперь мой черед смеяться! Снимай с себя все, или я тебя лично выпорю дл полусмерти! Ну!!!

Опустив голову, Маргарита молча стащила сорочку и трусики. Кусая губы, она завела руки за голову. Эльза с насмешкой следила, как обнажается ее бывшая подруга. Протянув руку, она помяла налитые груди, погладила твердые соски.

— Ишь ты, какие дойки ты наела! Слушай! А может из тебя личную рабыню сделать? Пойдешь ко мне в рабыни?! Чего молчишь? А ну, на колени! Ладони на пол, лицо прижать к рукам, живо!!!

Вздрогнув от окрика, Маргарита опустилась на колени. Приняв требуемую позу, она напоминала молящуюся, причем верхней точкой была ее попка. Эльза взмахнула стеком. Со свистом тот врезался прямо меж ягодиц заключенной. Гибкий прут обвил промежность Маргариты и кончиком хлестнул по клитору. От вспышки страшной боли, та закричала и, скорчившись, рухнула на бок.

— Ну, как тебе ударчик, — насмешливо спросила Эльза. – И поверь, это только цветочки!

— Знаешь, — уже шепотом, наклонившись, спросила Эльза. – Почему тебя сюда направили? Теперь так часто делают. Понимаешь, только здесь официально разрешены допросы с пристрастием, то бишь – пытки! Это делают, чтобы выбить признание! И поверь мне, уж из тебя я выбью все, что надо! Ладно, чего разлеглась, встать! В строй!

С трудом Марго встала в строй. Девушки с ужасом наблюдали за происходившим. Если у кого из них еще были какие-то иллюзии, то жестокая расправа с Маргаритой эти иллюзии уничтожила.

— Ну что, детки! Все всё поняли? Ну и умницы! Сейчас в парикмахерскую, затем клеймение и в душ. Все вновь прибывшие проходят карантин. Там вас научат уму-разуму. А вот и Луис. Луис оставляю вас с ними. Как закончите, эту, — палец Эльзы уперся в Маргариту, — в допросную камеру и позовёте меня.

Leave a Comment